Слова его пронзили мне сердце точно кинжалом -- тысячью кинжалов, -- и мы с майором бегали, как безумные, туда-сюда весь день напролет; но вот -- дело было уже к вечеру -- майор, возвратившись домой после своих переговоров с редактором "Таймса", словно в истерике врывается в мою комнатку, хватает меня за руку, вытирает себе глаза и кричит:
-- Радуйтесь, радуйтесь... полисмен в штатском поднялся на крыльцо, когда я входил в дом... успокойтесь! Джемми нашелся!
Не мудрено, что я упала в обморок, и когда очнулась, бросилась обнимать ноги сыщику -- а он был с темными бакенбардами и как будто составлял в уме инвентарь всего имущества в моей комнатке, -- и тут я говорю ему: "Благослови вас бог, сэр, но где же наш милый крошка?" -- а он отвечает: "В Кеннингтонском полицейском участке".
Я чуть было не упала к его ногам, окаменев от ужаса при мысли о том, что такая невинность сидит в кутузке вместе с убийцами, но сыщик добавил:
-- Он побежал за обезьяной.
Тут я решила, что это какое-то слово на воровском языке, и стала его просить:
-- О сэр, объясните любящей бабушке, какая такая обезьяна?
А он мне на это:
-- Да вот та самая, в колпачке с блестками, а под подбородком ремешок, который вечно сползает на сторону, -- та, что торчит у перекрестков на круглом столике и лишь в крайнем случае соглашается вынимать саблю из ножен.
Теперь я все поняла и всячески его благодарила, и мы с майором и с ним поехали в Кеннингтон, а там нашли нашего мальчика: он очень уютно устроился перед пылающим камином и сладко спал, наигравшись на маленькой гармони, величиной с утюг, даже меньше, -- должно быть, ее отобрали у какого-то мальчишки, а полицейские любезно дали ее Джемми, чтоб он поиграл и заснул.