Ну, знаете ли, душенька, когда я была новичком в этом деле, я, бывало, прежде чем обещать, думала да раздумывала, забивала себе голову всякими вычислениями и совсем расстраивалась от разочарований, когда все это оказывалось обманом, но теперь я отвечаю: "Конечно, обязательно", -- а сама отлично понимаю, что это опять "бродячий христианин" и больше я о нем в жизни не услышу, хотя, по правде сказать, я теперь знаю в лицо большинство "бродячих христиан" не хуже, чем они знают меня, потому что каждый такой субъект, шатающийся по Лондону с этой целью, имеет обыкновение заходить раза по два в год, и прямо замечательно, что у них это в роду, и дети, когда вырастают, занимаются тем же, но будь это иначе, все равно, стоит мне только услышать "про "знакомого, приезжающего из провинции" -- а это верный признак, -- как я уже киваю головой и говорю сама себе: "Ну, ты, милейший, -- бродячий христианин"; однако правда ли, что все они (как я слышала) люди с ограниченными средствами, но со склонностью к постоянной службе и частой перемене местожительства, -- этого я, право, уж не решусь вам сказать.
Девушки-горничные, как я начала было говорить, -- одна из наших главных и постоянных бед (вроде зубов, от которых корчишься, когда они впервые у тебя появляются, и которые уже не перестают тебя мучить, начиная с того времени, как прорезываются, и до тех пор, как их выдергиваешь, хотя расставаться с ними не хочется, -- уж очень жалко, -- но все равно всем нам приходится подвергаться этому и вставлять искусственные), -- так вот, если достанешь себе работящую девушку, девять шансов против одного, что она будет ходить замарашкой, а жильцам, разумеется, неприятно, когда приличных гостей впускает девица с черным мазком на носу или грязным пятном на лбу. Ума не приложу, где они только измазываются, как, например, было с одной девушкой, самой работящей из всех, что когда-либо нанимались в прислуги, чуть не умирая с голоду, а ведь она, бедняжка, была до того работящая, что я так и прозвала ее "работящей Софи", и она "с утра до ночи все скребла пол, стоя на коленях, и всегда была веселая -- улыбка прямо не сходила у нее с черного лица. И вот раз я говорю Софи:
-- Слушайте, Софи, голубушка, выгребайте золу в какой-нибудь определенный день, ваксу держите в нижнем дворике, не приглаживайте себе волос донышком кастрюли, не возитесь с нагаром на свечах, и можно сказать наверное, что грязи на вас не будет.
И все-таки грязь была, и непременно на носу, а нос у нее был вздернутый, широкий на конце и как будто хвастался этим, так что один солидный джентльмен и прекрасный жилец (с подачей первого завтрака и недельной платой, но немножко раздражительный и требовавший себе гостиную, когда она была ему нужна), -- так вот, он сделал мне замечание:
-- Миссис Лиррипер, я допускаю, что чернокожий -- тоже человек, но лишь в том случае, если он черен от природы.
Ну, тогда я поставила бедную Софи на другую работу и строго-настрого запретила ей отворять парадную дверь, когда постучат, и бегать на звонки, но она, к сожалению, была такая работящая, что, как только зазвонит звонок, ничем ее не удержишь: так и летит на кухонную лестницу. Я, бывало, вразумляю ее:
-- Ах, Софи, Софи, ну скажите, ради всего святого, откуда это у вас?
А бедная эта, несчастная работящая девушка, увидевши, что я так расстроена, зальется, бывало, слезами и говорит:
-- Я съела уж очень много ваксы, когда была маленькая, сударыня, потому что за мной совсем не было присмотра, и, должно быть, вакса теперь выходит наружу.
Ну, значит, вакса все и выходила наружу, а так как я больше ни в чем не могла упрекнуть бедняжку, я и говорю ей: