-- Я, -- говорит, -- нынче утром зашел к вам к первой на этой улице, миссис Лиррипер, потому что есть у меня письмецо для миссис Эдсон.
Я как можно быстрее поднялась наверх, к ней в спальню, а она сидела на кровати и, схватив письмо, принялась его целовать, потом разорвала конверт и вдруг уставилась на бумагу, как будто в пустоту.
-- Какое короткое, -- говорит она, подняв на меня большие глаза, -- ах, миссис Лиррипер, какое короткое!
А я ей говорю:
-- Милая миссис Эдсон, это, конечно, оттого, что вашему супругу некогда было написать письмо подлиннее.
-- Конечно, конечно, -- говорит она, закрыв лицо обеими руками, и поворачивается к стенке.
Я тихонько закрыла дверь, а сама на цыпочках спустилась вниз и постучалась к майору, у которого тогда жарилась в голландской печке тонко нарезанная грудинка, и когда майор увидел меня, он встал с кресла и усадил меня на диван.
-- Тише! -- говорит он. -- Я вижу, что-то неладно. Молчите... Повремените... А я говорю:
-- Ах, майор, боюсь, что там, наверху, творится что-то ужасное.
-- Да, да, -- говорит он, -- и я стал побаиваться... повремените. -- И вдруг, вопреки своим собственным словам, он приходит в страшную ярость и говорит: -- Я никогда себе не прощу, мадам, что я, Джемми Джекмен, не раскусил всего этого еще в то утро... не пошел прямо наверх, когда сапожная губка была у меня в руках... не заткнул ему этой губкой глотку... и не задушил его до смерти на месте!