— Ея сердце боготворитъ его всею своею любовью, всею своей правдой. Съ нимъ она готова умереть… или лучше — за него. Она знаетъ, что у него есть недостатки, но думаетъ, что они развились отъ одиночества, оттого, что у него не было близкаго человѣка, не было никого для души. И она — эта богатая и знатная красавица, до которой мнѣ такъ далеко, — говоритъ: «Только возьми меня, пополни мною эту пустоту, посмотри, какъ я мало думаю о себѣ, испытай, что я могу для тебя сдѣлать и вынести за тебя, и ты увидишь, что ты станешь лучше благодаря мнѣ, хотя я неизмѣримо хуже тебя, хотя въ сравненіи съ тобой я — ничтожество».
Лицо, глядѣвшее въ огонь, въ экстазѣ этихъ словъ казалось отрѣшеннымъ отъ міра. Дженни откинула незанятой рукой свѣтлые волосы и посмотрѣла на это лицо долгимъ, внимательнымъ взглядомъ съ чѣмъ-то похожимъ на испугъ. Когда Лиззи замолчала, дѣвочка опять опустила головку къ ней на грудь и простонала: «О, Боже мой, Боже мой, Боже!»
— Что съ тобой, моя Дженни? — спросила Лиззи, точно пробуждаясь отъ сна. — У тебя болитъ что-нибудь?
— Да, но это не старая боль. Уложи меня, уложи меня! Не отходи отъ меня въ эту ночь! Запри дверь и побудь со мной!
Потомъ, отвернувшись, она прошептала:
— Ахъ, моя Лиззи, бѣдная ты моя! О вы, блаженные! Придите съ неба, придите, какъ приходите ко мнѣ, свѣтлыми рядами! Придите для нея — не для меня! Ей поддержка нужнѣе, чѣмъ мнѣ.
Она подняла руки и, снова обернувшись къ Лиззи, обвилась вокругъ ея шеи и припала къ ней на грудь.
XII
Еще хищныя птицы
Рогъ Райдергудъ жилъ въ самыхъ нѣдрахъ Лощины Известковаго Амбара, между корабельными плотниками, оснастчиками, изготовлявшими мачты, весла, блоки и паруса, жилъ точно въ корабельномъ трюмѣ, набитомъ людьми водяного промысла, изъ коихъ нѣкоторые были не лучше его самого, многіе гораздо лучше, но хуже — никто. Лощина была не очень разборчива въ выборѣ товарищества, но даже Лощина не слишкомъ добивалась чести знакомства съ Рогомъ. Случалось даже, что она безцеремонно поворачивала ему спину, и во всякомъ случаѣ это она дѣлала чаще, чѣмъ подавала ему руку для привѣтствія, и рѣдко, вѣрнѣе — никогда не пила съ нимъ иначе, какъ на его собственный счетъ. Бывало даже, что и этотъ сильный рычагъ не могъ подвинуть Лощину — по крайней мѣрѣ нѣкоторыхъ ея обитателей — на близость съ завѣдомымъ доносчикомъ, — настолько-то у нихъ хватало личной доблести и духа общественности. Впрочемъ, эта похвальная добродѣтель имѣла маленькій изъянъ, заключавшійся въ томъ, что въ глазахъ носителей ея всякій дававшій показанія на судѣ — будь онъ лжесвидѣтель или говори святую правду, — былъ одинаково плохимъ сосѣдомъ и подлецомъ.