Немного озадаченный, Фледжби опять почесалъ свою умную голову шляпой, чтобы выиграть время.
— Кто, напримѣръ, — заговорилъ онъ снова, какъ будто передъ тѣмъ онъ говорилъ послѣдній, — кто кромѣ васъ и меня когда-нибудь слыхалъ о бѣдномъ евреѣ?
— Евреи часто слышать о бѣдныхъ евреяхъ и помогаютъ имъ, — сказалъ старикъ, поднимая глаза, съ своей прежней спокойной улыбкой.
— Не объ этомъ рѣчь! — отрѣзалъ Фледжби. — Вы понимаете, что я хочу сказать. Пожалуй, вы станете увѣрять, что вы бѣдный еврей. Я дорого бы далъ, чтобъ вы сознались, сколько вы нажили отъ моего покойнаго родителя. Я имѣлъ бы тогда лучшее о васъ мнѣніе.
Старикъ на это только преклонилъ голову и протянулъ руки, какъ раньше, ладонями внизъ.
— Не принимайте позъ, какъ въ школѣ для глухонѣмыхъ, — сказалъ остроумный Фледжби, — а выражайтесь по христіански, насколько можете.
— Меня тогда посѣтили болѣзнь и несчастье, — сказалъ старикъ, — и я былъ такъ бѣденъ, что безнадежно оставался въ долгу у вашего батюшки, не выплачивая ни капитала, ни процентовъ. Сынъ его, получивъ наслѣдство, милосердно простилъ мнѣ то и другое и помѣстилъ меня сюда.
Онъ сдѣлалъ легкое движеніе, какъ бы цѣлуя край воображаемой одежды, прикрывавшей находившагося передъ нимъ благороднаго юношу, — сдѣлалъ это смиренно, но картинно и не униженно.
— Вы, я вижу, не скажете ничего больше, и потому нечего васъ допрашивать, — проговорилъ Фледжби, глядя на него такъ, какъ будто хотѣлъ испытать эффектъ выдергиванія двухъ-трехъ здоровыхъ коренныхъ зубовъ. — Но сознайтесь, Райя, вотъ въ чемъ: кто говоритъ теперь, что вы бѣдны?
— Никто, — отвѣтилъ старикъ.