— Однако это становится опасно.
— Еще бы! Онъ всегда опасенъ. Онъ, можетъ быть, въ эту минуту (тутъ дѣвочка повернула головку и съ безпокойствомъ взглянула вверхъ, на небо)… онъ, можетъ быть, въ эту минуту поджигаетъ нашъ домъ. Врагу не пожелаю имѣть дѣтей. Даже бить его не стоитъ. Сколько разъ я колотила его до того, что сама выбивалась изъ силъ. «Ты не помнишь заповѣди, негодный мальчишка, не чтишь своей матери!», говорю ему, а сама колочу, что есть мочи. А онъ только хнычетъ да таращитъ глаза.
— Ну, а еще что долженъ я измѣнить? — спросилъ ее Райя, шутливо-грустнымъ тономъ.
— Боюсь, тетушка волшебница, что вторая моя просьба будетъ своекорыстная: я попрошу васъ поправить мнѣ спину и ноги. Вамъ, съ вашимъ могуществомъ, ничего не стоитъ это исполнить, а для меня, бѣдной больной, это такъ важно!
Въ этихъ словахъ не слышалось жалобы, и тѣмъ не менѣе они хватали за сердце.
— Хорошо. А потомъ?
— Потомъ? Вы сами знаете, тетушка. Мы съ вами сядемъ въ карету шестерикомъ и поѣдемъ къ Лиззи… Ахъ да, это напомнило мнѣ, что я хотѣла кой-о-чемъ васъ спросить… Вы умны (вѣдь васъ волшебницы учили), значить, вы можете мнѣ сказать, что лучше: имѣть ли вещь и потерять ее или никогда не имѣть?
— Я васъ не понимаю, — объясните, племянница.
— Теперь, безъ Лиззи, я глубже чувствую свое одиночество и безпомощность, чѣмъ прежде, когда я не знала ея.
У дѣвочки навернулись на глазахъ слезы при этихъ словахъ.