Тѣ же мысли и передъ освѣщенными окнами магазиновъ; тѣ же догадки на тему о томъ, чѣмъ заняты въ эту минуту хозяева: похоже на то, что они пьютъ чай въ задней комнатѣ,- вотъ отчего на улицу, вмѣстѣ съ отблескомъ пылающаго камина, доносится запахъ поджаренныхъ гренковъ.
Тѣ же мысли, тѣ же догадки и передъ оградой кладбища у опустѣлой дороги на пути къ ночлегу. «Охъ, Боже! Только мертвымъ хорошо въ такую темень и въ такую погоду. Зато какъ счастливы тѣ, кто сидитъ теперь дома, въ теплѣ…» Но добрая душа никому не завидовала: чувство злобы было ей незнакомо.
Только по мѣрѣ того, какъ слабѣло ея старое тѣло, старая ненависть въ ней крѣпла и росла, находя въ ея скитаніяхъ гораздо болѣе подкрѣпляющей пищи, чѣмъ сама она. Порой глазамъ ея представлялось позорное зрѣлище какого-нибудь несчастнаго отверженца, или цѣлыхъ группъ жалкихъ оборванцевъ того или другого пола, а то и обоихъ половъ вмѣстѣ, съ такими же оборванными ребятишками между ними, сжавшимися въ комокъ, какъ какія-нибудь гнусныя насѣкомыя, и цѣпенѣющими отъ холода гдѣ-нибудь на ступенькахъ крыльца, между тѣмъ какъ безсовѣстные агенты общественной благотворительности старались извести ихъ изморомъ и такимъ образомъ избавиться отъ нихъ. Иногда она встрѣчалась съ какою-нибудь бѣдной, но приличнаго вида женщиной, какъ она сама, бредущею пѣшкомъ за нѣсколько миль, чтобы навѣстить своего больного родственника или друга, запрятаннаго благотворителями въ огромный, какъ казарма, бѣлый рабочій домъ, отстоящій Богъ знаетъ на какое разстояніе отъ его прежняго жилища, а по своимъ удобствамъ для больныхъ бѣдняковъ — столу, помѣщенію и призору — оставляющій далеко за собой всякое карательное заведеніе. Иной разъ ей случалось слышать, какъ читали газеты. Тогда она узнавала, какъ казенные благотворители въ своихъ недѣльныхъ отчетахъ упрощеннымъ способомъ раздѣлываются съ умершими за этотъ срокъ отъ голода и холода единицами, проставляя ихъ въ особой графѣ, какъ полушки. Обо всемъ этомъ ей приводилось слышать такіе разговоры, какихъ мы съ вами, милорды и джентльмены, досточтимые члены благотворительныхъ комитетовъ, навѣрное, никогда не слыхали, и отъ всего этого она летѣла прочь на крыльяхъ отчаянія.
И это не фигура рѣчи. Старуха Бетти Гигденъ, несмотря ни на какую усталость, несмотря на боль въ ногахъ, стремительно срывалась съ мѣста и убѣгала всякій разъ, какъ только у нея являлась хоть тѣнь опасенія попасть въ руки благотворителей.
Два случая содѣйствовали укрѣпленію ея закоренѣлой ненависти къ нимъ.
Однажды (это было въ базарный день въ одномъ изъ базарныхъ мѣстечекъ) она сидѣла на скамьѣ у гостиницы, разложивъ передъ собой небольшой выборъ своего товара, какъ вдругъ на нее нашло обмираніе, котораго она всегда боялась, — нашло съ такою силой, что все окружающее исчезло у нея изъ глазъ. Когда сознаніе вернулось, она увидѣла, что лежитъ на землѣ, что ей поддерживаетъ голову какая-то женщина, и что вокругъ нихъ собралась большая толпа.
— Получше ли вамъ, бабушка? — спросила женщина. Можете вы встать?
— А что со мной было? — спросила въ свою очередь Бетти.
— Вамъ было дурно, — въ родѣ какъ обморокъ, — отвѣчали ей. — Вы не то, чтобы бились, бабушка, а просто лежали безъ чувствъ, совсѣмъ какъ мертвецъ.
— Ахъ, это опять обмираніе, — вздохнула Бетти. — Да. Со мной это бываетъ.