— Не говорите этого, — перебилъ ее секретарь.
— Но я думаю это, — сказала Белла, упрямо приподнявъ брови.
— Не безполезенъ въ мірѣ тотъ, кто облегчилъ его бремя хоть кому-нибудь изъ присныхъ своихъ, — возразилъ секретарь.
— Да я то никому его не облегчаю, мистеръ Роксмитъ, могу васъ увѣрить, — проговорила Белла, почти плача.
— А вашему отцу?
— Милый, добрый, самоотверженный, всегда и всѣмъ довольный папа!.. Да, правда, онъ такъ думаетъ.
— Довольно и того, что онъ думаетъ такъ, — сказалъ секретарь. — Простите, что я васъ прервалъ, но я не могу слышать, когда вы унижаете себя.
«Зато вы унизили меня, сэръ, — былъ такой случай, — и надѣюсь, остались довольны послѣдствіями», подумала Белла, надувъ губки. Ничего подобнаго она, однако, не сказала, а сказала кое-что совершенно иное:
— Мистеръ Роксмитъ, мы такъ давно не говорили между собой просто и искренно, что я теперь затрудняюсь заговорить съ вами еще объ одномъ предметѣ… о мистерѣ Боффинѣ. Вы знаете, какъ я ему благодарна за все. Вы знаете, что я привязана къ нему крѣпкими узами его собственнаго великодушія и глубоко уважаю его. Вы знаете все это.
— Конечно знаю, какъ знаю и то, что вы его любимица.