— Берегитесь, папа! — И она весело подняла указательный пальчикъ. — Вы обѣщались, вы клялись. — Это нарушеніе присяги — сами знаете.
На глупенькихъ маленькихъ глазкахъ папа выступили слезы, но она осушила ихъ поцѣлуемъ (хотя у нея самой глаза блеснули слезами), и онъ проворно пошелъ отъ нея. Черезъ полчаса онъ воротился, до того преобразившійся, что Белла въ восторгѣ обошла вокругъ него разъ двадцать, прежде чѣмъ взяла его подъ руку, и радостно прижала къ себѣ.
— Ну, папа, — проговорила она, притягивая его къ себѣ какъ можно ближе, — ведите прелестнѣйшую женщину куда-нибудь обѣдать.
— Куда же мы отправимся, душа моя?
— Въ Гринвичъ! — отважно объявила Белла. — Да смотрите, угостите тамъ прелестную женщину всѣмъ самымъ лучшимъ.
Когда они шли къ пароходу, Р. Вильферъ робко спросилъ:
— А что, моя милая, не желала ли бы ты, чтобы твоя мать была съ нами.
— Не желала бы, папа; мнѣ хочется сегодня, чтобъ вы одинъ были со мной. Я всегда была вашей любимицей, а вы — моимъ любимцемъ изо всей семьи. Мы часто и прежде убѣгали изъ дому вдвоемъ. Развѣ не убѣгали, папа?
— Ахъ, правда, правда, убѣгали! Чаще всего по воскресеньямъ, когда мать твоя бывала иной разъ наклонна… гмъ… бывала несовсѣмъ любезна, — отвѣчалъ херувимчикъ, повторяя свое прежнее деликатное выраженіе, передъ которымъ онъ, замявшись, немного откашлялся.
— Да. Но я боюсь, что я рѣдко или, вѣрнѣе, никогда не была съ вами такъ кротка, какъ бы слѣдовало. Я заставляла васъ носить меня на рукахъ, когда по настоящему мнѣ надо бы было бѣгать самой. Я часто заставляла васъ играть со мной въ лошадки, когда вамъ хотѣлось посидѣть и почитать газету. Не заставляла — скажите?