Поэтому, когда его преподобію Фрэнку пришлось читать надъ маленькимъ Джонни святыя слова, благотворно умилявшія безчисленныя сердца и въ болѣе трагическихъ случаяхъ, онъ исполнилъ это съ искреннимъ соболѣзнованіемъ и смиреніемъ души. Читая эти слова надъ прахомъ Джонни, онъ думалъ о своихъ шестерыхъ ребятишкахъ, но безъ малѣйшей тѣни ропота на свою бѣдность, и читалъ со слезами на глазахъ. Грустнымъ взглядомъ смотрѣли онъ и его умная маленькая жена въ дѣтскую могилку, и грустные пошли домой рука объ руку.
Въ высоко-аристократическомъ домѣ горевали, а въ павильонѣ радовались. Мистеръ Веггъ разсуждалъ: ужъ если имъ тамъ, въ домѣ, нуженъ сирота, такъ развѣ самъ онъ не сирота? Можно ли и пожелать лучшаго сироту? Скажите на милость, зачѣмъ вамъ таскаться по всѣмъ кустамъ Брентфорда и отыскивать тамъ какихъ-то сиротъ, которые не имѣютъ на васъ никакихъ правъ и ничего не принесли вамъ въ жертву, когда у васъ готовый сирота подъ рукой, да притомъ еще такой сирота, который, ради вашей пользы, отказался и отъ миссъ Элизабетъ, и отъ мистера Джорджа, и отъ тетушки Дженъ, и отъ дядюшки Паркера.
Мистеръ Веггъ весело усмѣхнулся, когда до него дошло извѣстіе о Джонни. Одинъ очевидецъ, котораго пока не будемъ называть, даже божился впослѣдствіи, что Веггъ, при этомъ извѣстіи откинувъ въ бокъ свою деревяшку на балетный манеръ, исполнилъ въ уединеніи павильона замысловатый пируэтъ на здоровой ногѣ.
Обращеніе мистера Роксмита съ мистрисъ Боффинъ походило скорѣе на обращеніе сына съ любимой матерью, чѣмъ на обращеніе секретаря съ женой принципала. Оно неизмѣнно отличалось сдержаннымъ, но искреннимъ уваженіемъ, которое, повидимому, возникло съ перваго же дня знакомства. То, что было смѣшного или страннаго въ костюмахъ мистрисъ Боффинъ и въ ея манерахъ, нисколько не поражало его. Случалось, что на лицѣ его появлялось смѣющееся выраженіе, когда онъ на нее смотрѣлъ, но это было скорѣе выраженіе восхищенія передъ ея добродушіемъ и ея дѣтской простотой: такое чувство могло бы одинаково естественно выразиться улыбкой и слезами. Искренность и глубину своего сочувствія ея желанію взять на воспитаніе маленькаго Джона Гармона онъ доказывалъ каждымъ своимъ поступкомъ, каждымъ словомъ, и теперь, когда это желаніе не сбылось, онъ относился къ нему съ какою-то бережной нѣжностью, такъ что добрая женщина не находила словъ, чтобы поблагодарить его.
— А я то все благодарю васъ, мистеръ Роксмитъ, — сказала какъ-то мистрисъ Боффинъ. — Можетъ быть, я вамъ надоѣла? Но вѣдь это я отъ души. Вы любите дѣтей?
— Кто жъ ихъ не любитъ?
— Должны бы всѣ любить, но не всѣ мы дѣлаемъ то, что бы слѣдовало. Вѣдь правда?
Роксмитъ отвѣтилъ:
— Зато нѣкоторые выкупаютъ грѣхи остальныхъ. Мистеръ Боффинъ говорилъ мнѣ, что вы всегда любили дѣтей.
— Ничуть не больше, чѣмъ онъ самъ. Но ужъ у него такая привычка: онъ все хорошее приписываетъ мнѣ… Что это, вы какой-то грустный мистеръ Роксмитъ?