-- Благодарю, Джонъ, благодарю тысячу разъ! И, я думаю, я могу съ увѣренностью сказать,-- прибавила она съ маленькой запинкой,-- что и ты не будешь роптать. Ну да, конечно, я знаю, что могу. Ужъ если я въ себѣ увѣрена, то въ тебѣ и подавно: ты настолько сильнѣе и тверже меня, настолько умнѣе и благороднѣе.
-- Молчи! Этого я не хочу слушать,-- перебилъ онъ ее.-- Въ этомъ ты ошибаешься, хотя во всемъ остальномъ совершенно права... Кстати: я вспомнилъ -- что долженъ сообщить тебѣ одну вещь. Я имѣю вѣскія основанія надѣяться, что наши доходы никогда не уменьшатся.
Ей, можетъ быть, слѣдовало бы больше заинтересоваться этимъ извѣстіемъ, но она опять занялась разсматриваніемъ пуговицы, которая привлекла ея вниманіе за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ, и приняла его слова почти равнодушно.
-- Ну вотъ, мы наконецъ и добрались до сути,-- воскликнулъ онъ, подтрунивая надъ ней.-- Такъ это-то заботило тебя?
-- Нѣтъ, не это,-- отвѣчала она, крутя пуговицу и качая головой.
-- Господи спаси и помилуй мою бѣдную женушку!-- вскрикнулъ онъ.-- У нея есть еще въ-четвертыхъ!
-- Да, Джонъ. Это заботило меня немножко, такъ же, какъ и во-вторыхъ,-- сказала она, продолжая заниматься пуговицей.-- Но это -- то, о чемъ я теперь говорю,-- забота совершенно другого характера. Гораздо глубже и спокойнѣе другихъ заботъ.
Онъ наклонился къ ней лицомъ. Она подняла свое личико навстрѣчу ему и, положивъ правую ручку ему на глаза, оставила ее такъ.
-- Ты помнишь, Джонъ, въ хоть день, когда мы вѣнчались, папа говорилъ о корабляхъ, которые, быть можетъ, плывутъ къ намъ изъ дальнихъ, невѣдомыхъ морей?
-- Отлично помню, дружокъ