И тут я увидела, что дверь открыла сама мисс Уозенхем, такая измученная, бедняжка, -- глаза совсем распухли от слез.
-- Мисс Уозенхем, -- говорю я, -- прошло уже несколько лет с тех пор, как у нас с вами было маленькое недоразумение по поводу того, что шапочка моего внука попала к вам на нижний дворик. Я выбросила это из головы вон, надеюсь, и вы тоже.
-- Да, миссис Лиррипер, -- говорит она удивленно. -- Я тоже.
-- В таком случае, дорогая моя, -- говорю я, -- мне хотелось бы войти и сказать вам несколько слов.
Услышав, что я назвала ее "дорогая моя", мисс Уозенхем самым жалостным образом залилась слезами, а тут какой-то не совсем бесчувственный пожилой человек, недостаточно чисто выбритый, в ночном колпаке, торчащем из-под шляпы, выглядывает из задней комнаты, вежливо прося извинения за свой вид и оправдываясь тем, что опухоль после свинки въелась в его организм, а также за то, что он пишет письмо домой, жене, на раздувальных мехах, которыми он пользовался вместо письменного стола, -- так вот, он выглядывает и говорит:
-- Этой госпоже не худо бы услышать слово утешения, -- а потом уходит.
Таким образом я и получила возможность сказать очень даже натурально:
-- Ей не худо услышать слово утешения, сэр? Ну, так бог даст, она его услышит!
И мы с мисс Уозенхем пошли в комнату, выходящую на улицу, а там свеча была такая скверная, что казалось, она тоже плакала, истекая слезами, и тут я и говорю:
-- Теперь, дорогая моя, расскажите мне все.