— Мистер Топман, встаньте! — сказала Рэчел.
— Никогда, никогда! — был рыцарский ответ. — О, Рэчел!
Он схватил ее трепещущую руку и прижал к своим пламенным устам. Зеленая лейка упала на пол.
— О, Рэчел, обожаемая Рэчел! Могу ли я надеяться на вашу любовь?
— Мистер Топман, — проговорила незамужняя тетушка, — я так взволнована… так измучена; но… но… я к вам неравнодушна.
Лишь только вожделенное признание вырвалось из уст незамужней леди, мистер Топман приступил к решительному обнаружению своих чувств и начал делать то, что обыкновенно в подобных случаях делается пылкими юношами, объятыми пожирающей страстью: он быстро вскочил на ноги и, забросив свою руку на плечо незамужней тетушки, напечатлел на ее устах многочисленные поцелуи, которые все до одного, после некоторого сопротивления и борьбы, были приняты терпеливо и даже благосклонно. Неизвестно, как долго могли бы продолжаться эти пылкие обнаружения нежной страсти, если б красавица, испуганная каким-то внезапным явлением, вдруг не вырвалась из объятий пламенного юноши.
— За нами подсматривают, мистер Топман! — воскликнула незамужняя дева. — Нас открыли!
Мистер Топман с беспокойством оглянулся вокруг себя, и взор его немедленно упал на один из самых прозаических предметов повседневной жизни. Жирный детина, неподвижный, как столб, бессмысленный, как осел, уставил свои большие глаза в самый центр беседки; но и самый опытный физиономист, изучивший до последних мелочей все возможные очертания человеческой фигуры, не открыл бы на его лице ни малейших следов изумления, любопытства или какого-нибудь другого чувства, волнующего человеческую грудь. Мистер Топман смотрел на жирного детину; жирный детина смотрел на мистера Топмана с тупым, бессмысленным выражением. Чем дольше мистер Топман наблюдал безучастную физиономию жирного детины, тем более убеждался, что он или ничего не знал, не видал, или ничего не понимал. Под влиянием этого впечатления он сказал довольно твердым, решительным и несколько суровым тоном:
— Чего вам здесь надобно?