— Печать — могущественное оружие, сэр.
Мистер Пикквик выразил свое полнейшее согласие, глубокомысленно кивнув головой.
— Я могу с гордостью сказать, что никогда не злоупотреблял ею. Я никогда не направлял этого благородного оружия, находящегося в моих руках, против частной жизни моих сограждан, и я надеюсь, сэр, что все усилия моего таланта… конечно, скромного… быть может, даже ничтожного… были постоянно посвящены распространению всех принципов, которые… так сказать… с точки зрения… относительно влияния…
Редактор «Синицы» пришел, по-видимому, в некоторое затруднение. Мистер Пикквик выручил его своим утвердительным ответом:
— Я совершенно согласен с вами, сэр.
— Очень рад, очень рад: это делает честь вашему уму и благородству вашей души. — А позвольте спросить вас, сэр, как настроено общественное мнение в Лондоне относительно моих споров с «Итансвилльским Журавлем»?
— Оно чрезвычайно заинтересовано этим спором, — сказал мистер Перкер с лукавым видом.
— И этот спор, — подхватил Потт, — будет продолжаться до моего последнего издыхания… до последней капли моего таланта. От этого спора, сэр, не отступлю я никогда, хотя бы надменный «Журавль» поджал свои крылья. Пусть узнает весь свет, что правда для «Синицы» всего дороже, что за правду, если понадобится… сэр, сэр: amicus Plato, sed magis amica veritas. Кто против правды и «Синицы»? Один «Журавль»; я убежден, что на всем пространстве Великобритании общественное мнение за меня.
— Вы поступаете благородно, сэр, — сказал мистер Пикквик, с жаром пожимая руку великодушного Потта.
— Благодарю вас, сэр; вы, сколько я замечаю, человек с тактом и большим талантом, — сказал мистер Потт, задыхаясь от скопления в его груди патриотических чувств, принявших самый восторженный характер. — Чувствую себя совершенно счастливым от удовольствия познакомиться с человеком вашего образа мыслей.