— Оно так, сэр, с одной стороны, а если посмотреть с другой, так выйдет, пожалуй, и не так. Я ведь не все чистил сапоги, мистер Пикквик.
— Что ж вы делали?
— Раз служил я на ямском дворе.
— Когда?
— Давненько, сэр. Лишь только вышел я на свет играть в чехарду с заботами мира сего, меня сделали носильщиком на Толкучем рынке; потом сидел я на ямщицких козлах, потом чистил тарелки за буфетом и потом уже начал чистить сапоги.
— Стало быть, история вашей жизни очень любопытна?
— Как же, очень. Теперь я сделался слугой старого холостяка; а придет пора, и я сам буду джентльменом. Тогда я разведу тенистый сад, выстрою комфортабельную беседку и буду себе посиживать от утра до ночи с трубкой в зубах.
— Вы философ, Самуэль.
— A как бы вы думали? Философия у нас в крови. Мой родитель, например, философ первой руки. Если, бывало, мачеха начнет его шпынять, он свистит себе так, что и в ус не дует. Бывало, она рассердится и разобьет его трубку: он возьмет другую и набьет табаком. Потом она взвизгнет и упадет в истерику, а он покуривает себе, как в кофейном доме. Ведь все это называется философией, сэр, не так ли?
— Почти так, — отвечал мистер Пикквик, улыбаясь, — философия, вероятно, принесла вам большую пользу.