— Не останавливайте его, мисс Мария, — сказал молодой человек. — Пусть он поразит меня, если хочет: моя рука ни за какие блага в мире не подымется на седую голову вашего отца.
При этом кротком упреке старик отступил на несколько шагов, понурил голову и нечаянно встретился с глазами своей дочери. Я уже намекал один или два раза, что это были светленькие глазки, и влияние их оказалось весьма сильным даже теперь, когда они наполнились слезами. Избегая красноречивой мольбы этих глазок, старик Лоббс отворотил свою голову; но тут же, как нарочно, наткнулся своим взором на лицо лукавой Кэт, которая в одно и то же время боялась за своего брата и смеялась над бедным школяром, представляя из своей фигуры чудное олицетворение хитрой сирены, способной опутывать с одинаковым искусством стариков и молодых людей. Сделав ласковую гримасу, она взяла руку старика и прошептала ему на ухо какую-то загадочную тайну. Как бы то ни было, старик Лоббс улыбнулся и тут же пришел в такое трогательное умиление, что крупная слеза покатилась по его щеке.
Минут через пять девицы вышли из спальни своей подруги, перемигиваясь между собой и делая чрезвычайно скромные ужимки. Мало-помалу все развеселились, и спокойствие восстановилось. Старик Лоббс набил, наконец, свою пенковую трубку и выкурил ее с таким душевным наслаждением, какого не испытывал лет двадцать кряду.
Натаниэль Пипкин, как муж благоразумный и ученый, мигом понял и сообразил, что смертный не устоит против судьбы. На этом основании он скоро подружился с отцом счастливой красавицы, а тот еще скорее выучил его курить пенковую трубку. Много лет спустя часто сиживали они вместе в садовой беседке: пили и курили, и говорили дружелюбно. Исцеленный от нежной страсти, мистер Пипкин присутствовал в качестве свидетеля при бракосочетании Марии Лоббс с ее двоюродным братцем, как это значится в метрической книге приходской церкви. Из других документов почерпнули мы известие, что в ту самую ночь, когда праздновалась свадьба, Натаниэль Пипкин был посажен под арест за буйство, произведенное на улице в пьяном виде вместе с тонконогим подмастерьем старика Лоббса.
• • •
Глава XVIII. Объясняющая вкратце два пункта: во-первых, могущество истерических припадков и, во-вторых, силу обстоятельств
После знаменитого бала на даче миссис Гонтер пикквикисты в продолжение двух суток оставались в Итансвилле, терпеливо дожидаясь известий от своего достопочтенного вождя. Мистер Топман и мистер Снодграс должны были еще раз довольствоваться развлечениями в гостинице «Сизого медведя», между тем как мистер Винкель, повинуясь убедительным просьбам, продолжал украшать своим присутствием гостеприимный дом журналиста, посвящая все свои досуги угождениям и обществу прелестной леди. Случалось иной раз, что сам мистер Потт присоединялся к их дружелюбной беседе. Глубоко погруженный в умозрительные и практические соображения относительно сокрушения «Журавля» и всех беспокойных врагов добродетельной «Синицы», мистер Потт весьма редко снисходил с высоты своего умственного величия к общему уровню толпы; но теперь, проникнутый истинным уважением ко всем вообще сочленам ученейшего клуба, великий человек спускался довольно часто со своего возвышенного пьедестала и ходил по ровной земле, применяясь к понятиям и нравам обыкновенных смертных.
Таково было отношение журналиста к своему столичному жильцу. Однажды мистер Винкель, упоенный сознанием своего внутреннего благополучия, сидел в столовой с газетой в руках, сладко мечтая о счастье пользоваться благосклонностью хорошенькой миледи. Вдруг дверь столовой отворилась и затворилась с какой-то судорожной поспешностью, и в комнату вошел мистер Потт, красный, как изжаренный гусь. Легко представить изумление мистера Винкеля, когда Потт, с презрением отвергнув его руку, заскрежетал зубами и прошипел задыхающимся голосом:
— Змий!
— Сэр! — воскликнул мистер Винкель, судорожно вскочив со стула.