— Я… Я… немножко: поэзия — мой любимый предмет, — отвечал мистер Снодграс, несколько озадаченный неожиданным вопросом.
— О! Поэзия — то же для жизни, что музыка и свечи для театра: она животворит и просвещает всякого человека, выступающего на сцену жизни. Отнимите у театра его искусственные украшения и лишите жизнь ее фантастических мечтаний: что тогда? Лучше смерть и безмолвная могила.
— Совершенная правда, сэр! — отвечал мистер Снодграс.
— Сидеть перед сценой, за оркестром, — продолжал горемычный джентльмен, — значит то же, что присутствовать на каком-нибудь блестящем параде и наивно удивляться шелковым тканям мишурной толпы; быть на самой сцене — значит принадлежать к действующим лицам, посвятившим свои способности и силы на забаву этой пестрой толпы. Неизвестность, голодная смерть, совершенное забвение — все может случиться с человеком. Такова судьба!
— Истинно так! — проговорил мистер Снодграс.
Так как впалые глаза горемычного джентльмена были исключительно обращены на его лицо, то он считал своей обязанностью сказать что-нибудь в подтверждение его слов.
— Пошевеливайся, что ли! — сказал с нетерпением испанский путешественник. — Раскудахтался, как черноглазая Сусанна… там в переулке… Ободрись и начинай!
— Перед началом не угодно ли еще стаканчик пунша? — спросил мистер Пикквик.
— Не мешает. Вино и поэзия — родные сестры, и я не думаю, чтоб кто-нибудь из людей с джентльменскими наклонностями сомневался в этой истине, утвержденной веками.
Горемычный джентльмен, проглотив залпом полстакана пунша, принялся читать и в то же время рассказывать следующий анекдот, отысканный нами в «Записках клуба» под заглавием: