— Ха, ха, ха! — повторил голос, раздавшийся за спиной Габриэля Грубба.
Могильщик насторожил уши и приостановился в то самое мгновение, как плетеная бутылка снова готова была прикоснуться к его устам. Ближайшая могила, где сидел он, была так же спокойна и безмолвна, как все кладбище в эту бледно-лунную ночь. Седой иней алмазами блестел и сверкал на могильных камнях. Снег белым саваном расстилался по всему пространству. Ни малейший шорох не нарушал глубокого спокойствия торжественной сцены.
— Нечего тут трусить, — проговорил Габриэль, приставляя опять бутылку к своим губам, — это было эхо.
— Нет, не эхо, — сказал басистый голос.
Габриэль вскочил и как вкопанный остановился от изумления и страха: глаза его устремились на фигуру, от вида которой мгновенно похолодела его кровь. С первого взгляда могильщик догадался и понял, что фигура, сидевшая в перпендикулярной позе на могильном камне, не могла принадлежать к живым существам этого мира. Ее длинные, фантастические ноги были закинуты одна на другую, и голые фантастические руки опирались на ее колени. На тощем ее теле, спереди, была белая, как снег, простыня, украшенная небольшими прорезами, а сзади — коротенький плащ покрывал ее спину. Кружевные манжеты, вместо галстука, украшали ее шею, и длинные башмаки с заостренными концами были на ее ногах. На голове ее торчала шляпа с широкими полями, украшенная единственным пером. Шляпа подернута была седым инеем, и фигура имела такой спокойный вид, как будто могильный камень был ее обыкновенной резиденцией двести или триста лет подряд. Она сидела с большим комфортом, высунув язык и делая преуморительные гримасы, какие только могут быть приличны выходцам с того света. Могильщик понял, что ему приходится иметь дело с нечистым духом.
— Это было не эхо! — сказал нечистый дух.
Габриэль Грубб остолбенел, и язык его не поворотился для ответа.
— Что ты делаешь здесь накануне Рождества? — спросил дух суровым тоном.
— Копаю могилу, сэр, — пролепетал Габриэль Грубб.
— Кто ж в такую ночь бродит здесь по кладбищу, нарушая могильный сон мертвецов? — спросил дух страшно-торжественным тоном.