— Не случалось ли вам слышать, как однажды изчез, неизвестно куда, почтенный джентльмен, торговавший ветчиной и колбасой в огромном размере?

— Его убаюкали, Самуэль, заборковали[11]За несколько лет перед этим между английскими мошенниками распространился особый промысел, невиданный и неслыханный нигде — убивать людей с той единственной целью, чтоб продавать их трупы в анатомические театры для медицинских операций. В этом ремесле особенную известность заслужил некто Burke, ирландец, которого, наконец, поймали и казнили в 1829 году. От имени его англичане сделали глаголь to burke, борковать, то есть убивать людей для анатомического театра. Примечание переводчика, может быть? — спросил мистер Пикквик с беспокойством.

— Нет, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — и я вам осмелюсь доложить, что бывают на свете предиковинные вещи. Джентльмен этот, сэр, был хозяином вот этой самой колбасной, которую вы видите. Он изобрел для своего ремесла патентованную паровую машину, где, так сказать, в одно мгновение ока огромнейшие камни могли растираться посредством чудодейственного жернова в мельчайший порошок и превращаться в сосиски первейшего сорта. Он выхлопотал даже привилегию на свои патентованные сосиски. Он гордился своим изобретением и смотрел, бывало, целыми часами, как работает его хитрая машина, приготовляя удивительные завтраки для джентльменских желудков. Вообще, сэр, он был совершенно счастлив и этой машиной, и двумя курчавыми мальчишками, которые бегали вокруг, называя его своим милым папашей; но беда в том, что судьба навязала ему на шею ехидную жену, отравлявшую весь этот домашний комфорт. От криков этой ведьмы дрожал, бывало, весь дом и дребезжали стекла, как от землетрясения. — «Послушай-ка, ты, моя душенька, — говорит однажды горемычный муж, потерявший всякое терпение, — если ты будешь продолжать эту потеху, — говорит он, — я уеду в Америку, чтоб отвязаться от тебя. Помяни мое слово». — «По мне, пожалуй, ты можешь провалиться сквозь землю, — говорит жена: — посмотрю я, как американцы уживутся с таким шайтаном». Затем она еще пуще окрысилась на бедного мужа, побежала в столовую и начала вопить во всю улицу, что вот, дескать, гадкий муж собирается отправить ее на тот свет и что ей давно житья нет в собственном доме. Эта комедия продолжалась часа три, до тех пор, пока ее глаза не закатились под лоб и она со всего размаха грянулась на пол, брыкаясь при этом и руками, и ногами. Очень хорошо-с. На другой день супруг ее пропал. Он не взял ни денег из хозяйственной кассы, ни запасного платья из своего гардероба: стало быть, он не уехал в Америку. На другой день он не воротился, и так прождали его напрасно целую неделю. Хозяйка напечатала объявление в газетах, публично извещая, что она во всем готова простить своего мужа, пусть только он придет домой. Такое объявление, конечно, делало ей великую честь, тем более что муж, собственно говоря, ни в чем не был виноват перед ней; но и после этой уловки он все-таки не воротился. Напрасно искали его во всех каналах, и напрасно два месяца подряд приносили к дверям колбасной лавки трупы всех утопленников и удавленников: ни один труп не представил ни малейшего сходства с пропавшим мужем, и соседи мало-помалу успокоились в том предположении, что колбасник пропал без вести. «Туда ему и дорога», — сказала неутешная супруга и, отложив всякие попечения, принялась торговать сосисками и колбасами. Однажды вечером приходит в ее лавку пожилой худощавый джентльмен и спрашивает сердитым голосом: «Вы, что ли, содержательница этой лавки?» — Я, — говорит она, — чего вам угодно? — «Я пришел, сударыня, — говорит он, — потребовать от вас отчета, за какие напасти намерены вы подавить своими проклятыми сосисками меня и все мое семейство? И кто вам сказал, сударыня, что медные пуговицы с гербами обойдутся вашей торговле дешевле свиного мяса?» — Как пуговицы! — говорит она. — Объяснитесь, милостивый государь. — «Нечего тут объяснять, — говорит пожилой джентльмен, развертывая клочок оберточной бумаги, где было штук двадцать или тридцать пуговичных половинок, — какой черт, сударыня, надоумил вас приправлять пуговицами эти проклятые сосиски? Хороша начинка!» — Ах! Ах! Это пуговицы моего супруга! — кричит вдова, и тут же с нею делаются страшные истерические корчи. — «Что это значит?» — визжит пожилой джентльмен, побледневший, как полотно. — Все теперь ясно для меня! — визжит вдова. — Муж мой, в припадке безумия, превратил себя самого в сосиски!

— И это, сэр, была сущая правда, — заключил мистер Уэллер, устремив пристальный взгляд на испуганную физиономию мистера Пикквика, — только до сих пор в общем мнении остается под спудом, сам ли он бросился в свою патентованную машину, или кто-нибудь его пихнул. Достойно замечания, сэр, что пожилой сухощавый джентльмен, страстный любитель сосисок, не мог с этой поры даже слышать о них.

Вскоре после этого трогательного повествования господин и слуга прибыли в квартиру мистера Перкера. Лоутон, главный его конторщик, стоял подле приотворенной двери, разговаривая весьма небрежно с каким-то горемыкой в истасканном сюртуке, в сапогах без подошв и в перчатках без пальцев. Во всех чертах его тощего лица ярко отражались следы продолжительных страданий, и он, по-видимому, живо чувствовал свое крайнее унижение, потому что тотчас же отпрянул назад в темный угол, едва завидел нового пришельца.

— Как это жаль… право, — сказал незнакомец с глубоким вздохом.

— Конечно, жаль, — повторил Лоутон, выводя своим пером какие-то каракули на косяке двери. — Не хотите ли заочно передать ему ваше поручение?

— A когда, примерно сказать, он должен воротиться назад? — спросил незнакомец.

— Не знаю, право, — отвечал Лоутон, делая мистические знаки мистеру Пикквику, когда незнакомец потупил свои глаза.

— И вы полагаете, что мне было бы бесполезно дожидаться его здесь? — продолжал незнакомец, тоскливо посматривая на дверь конторы.