— Проглотил что, сэр? — прервал мистер Пикквик.
— Ожерелье, — повторил Джек Гопкинс, — но, разумеется, не сразу — это было бы слишком много и для вас, не только для ребенка. Не так ли, мистер Пикквик? Ха, ха, ха!
Мистер Гопкинс был, очевидно, в веселом расположении духа. Получив от ученого мужа утвердительный ответ и еще раз позабавившись над своей остротой, он продолжал:
— Дело происходило вот как. Родители ребенка, о котором я имел честь доложить вам, люди бедные. Сестра его купила себе ожерелье — простое ожерелье из больших черных бус. Ребенок, до страсти любивший игрушки, подтибрил это ожерелье, спрятал, поиграл с ним, разрезал нитку, на которой были нанизаны бусы, и проглотил сперва одну бусу. Это показалось ему превосходной забавой, и на другой день он проглотил еще одно зерно.
— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик. — Какой страшный случай! Прошу извинить, сэр. Продолжайте.
— На третий день утром ребенок проглотил уже две бусы, а там, еще через день, угостил себя тремя, и так далее. В продолжение недели он скушал все ожерелье, ровно двадцать пять бус. Сестра, между тем, девушка сметливая, промышлявшая трудами своих рук, скоро догадалась, что пропало ее ожерелье, которое, должно заметить, было почти единственным ее сокровищем. Можете представить, что она выплакала все глаза, отыскивая свою драгоценность. Все поиски, разумеется, были бесполезны. Через несколько дней семейство сидело за столом и кушало жареную баранину под картофельным соусом. Ребенок был сыт, и ему позволили играть тут же в комнате. Вдруг послышался страшный шум, как будто от крупинок града. — «Что ты там возишься?» спросил отец. — «Я ничего, папенька», — отвечал ребенок. — «Ну, так перестань же», — сказал отец. Последовало кратковременное молчание, и затем в комнате опять поднялся страшный шум. — «Если ты не перестанешь, чертенок, — сказал отец, — я упрячу тебя в темный чулан на хлеб да на воду». — И когда вслед за тем он скрепил свою угрозу толчком, шум и стукотня увеличились по крайней мере во сто раз. — «Тьфу ты, пропасть, — сказал отец, — эта суматоха чуть ли не в нем самом». «Во мне самом, — подхватил ребенок, — я проглотил сестрицыно ожерелье». Ну, само собою разумеется, отец тотчас же схватил ребенка и побежал с ним в госпиталь, а бусы, можете представить, забарабанили такую тревогу, что ротозеи принялись таращить свои глаза и вверх и вниз, желая разгадать, откуда поднимался такой необычайный шум. Этот интересный субъект теперь у нас в госпитале, — заключил Джек Гопкинс, — и его принуждены были закутать солдатской шинелью, чтоб он не беспокоил других пациентов этим дьявольским шумом.
— Необыкновенный, страшный случай! — вскричал мистер Пикквик, ударяя по столу сжатым кулаком.
— О, это пустяки! — сказал Джек Гопкинс. — Не правда ли, Боб?
— Разумеется, пустяки, — отозвался мистер Боб Сойер.
— В нашей профессии, могу вас уверить, сэр, бывают иной раз довольно странные явления, — заметил Джек Гопкинс.