— Зачем же ты еще призвал меня, отче? — спросил Самуэль.
— По делу домашнего благочиния, Сэмми, — сказал мистер Уэллер. — Помнишь ты этого Стиджинса?
— Красноносого толстяка? Очень помню.
— Ну, так вот, видишь ли, — продолжал старик, — этот красноносый толстяк, Сэмми, навещает твою мачеху с беспримерным постоянством и неслыханным рвением. Он такой закадычный друг нашего семейства, что и в разлуке с нами всегда оставляет у себя что-нибудь на память о нас.
— Будь я на твоем месте, старичина, — прервал Самуэль, — я поднес бы ему на память такую вещицу, которой он не забыл бы в десять лет.
— Погоди, я еще не кончил, — сказал мистер Уэллер. — С некоторого времени он завел обычай приносить с собою плоскую бутылочку в полдюжины стаканов, и мачеха твоя каждый раз перед его уходом наполняет ее ананасовым ромом.
— И он вытягивает этот пуншик до своего возвращения назад?
— Весь дочиста, мой милый, так что в бутылке ничего не остается, кроме запаха спиртного и пробки, — на это он молодец. Но дело вот в чем, друг мой Сэмми, — сегодня вечером все эти теплые ребята собираются на месячную сходку в Кирпичный переулок, где у них, видишь ты, основано так называемое «Общество соединенных друзей воздержания, трезвости и умеренности». Мачеха твоя тоже хотела было идти; но у нее, к счастью, сделалась ломота в спине, и она остается дома. А я, друг мой Сэмми, перехватил два билетика, которые были отправлены к ней. Сообщив этот секрет, мистер Уэллер старший замигал и заморгал на своего сына с таким неутомимым усердием, что Самуэль остолбенел и ему показалось даже, что с правым глазом его родителя сделался известный лошадиный припадок, вроде tic douloureux.
— Что дальше? — спросил Самуэль.
— А дальше вот что, мой милый, — отвечал почтенный родитель, оглядываясь из предосторожности назад, — мы отправимся к ним с тобой вместе, в назначенный час, так, чтоб не опоздать ни минутой. А этот их набольший, Сэмми, жирный толстяк, то есть подоспеет не слишком скоро.