Он приостановился, перевел дух и потом, делая крутой поворот, прибавил энергичным тоном:
— Случалось ли вам думать, что утопиться в такое утро было бы истинным счастьем человека?
— О, нет, как это можно! — возразил мистер Пикквик, стремительно отступая от перил из опасения, как бы горемычный джентльмен в виде опыта не вздумал вдруг подтвердить на нем свою теорию счастливого погружения в волны.
— Я так, напротив, часто об этом думал, — продолжал горемычный джентльмен, не обращая внимания на энергичный прыжок президента. — В журчаньи тихой и прозрачной воды слышится мне таинственный голос, призывающий к вечному покою. Прыжок — падение — кратковременная борьба: нырнули, погрузились опять, — и тихие волны сокрыли вашу голову, — и мир исчез из ваших глаз со всеми бедствиями и треволнениями. Прекрасно, прекрасно!
И впалые глаза страдальца сверкали ярким блеском, когда он говорил. Скоро, однако ж, волнение его прошло: он бросил спокойный взгляд на мистера Пикквика и сказал:
— Довольно об этом. Сытый голодного не понимает. Мне бы хотелось обратить ваше внимание на другой предмет. Вечером третьего дня, по вашей просьбе, читал я вам свою повесть, и, кажется, вы слушали ее с большим вниманием.
— Да, повесть во всех отношениях…
— Я не спрашиваю вашего мнения и вовсе не желаю знать, что вы можете думать о ней. Вы путешествуете для собственного удовольствия — этого довольно. Предположите, что я вручил вам свою любопытную рукопись… то есть вы понимаете, что она любопытна не в художественном смысле, а единственно в том отношении, что ею представляется очерк из действительной жизни. Согласитесь ли вы сообщить ее вашему клубу, который, сколько я мог заметить, беспрестанно вертится у вас на языке?
— С большим удовольствием, если вам угодно, — отвечал мистер Пикквик. — Рукопись ваша будет внесена в деловые бумаги нашего клуба.
— В таком случае, вы ее получите, — сказал горемычный джентльмен. — Ваш адрес?