— Снимут с меня портрет! — воскликнул мистер Пикквик.
— Образ ваш и подобие, сэр, — отвечал дюжий тюремщик. — Мы ведь мастера снимать портреты, да будет вам это известно. Не успеете повернуться, и рисунок будет готов. Сядьте, сэр, и будьте как дома.
Повинуясь приглашению, мистер Пикквик сел, тогда Самуэль, остановившись за стулом, шепнул ему на ухо, что выражение «снимать портрет» должно здесь понимать в фигуральном смысле.
— Это значит, сэр, — сказал Самуэль, — что тюремщики станут всматриваться в ваше лицо, чтобы отличать вас от других арестантов.
— А! Так вот что! — сказал мистер Пикквик. — Ну, пусть себе делают свое дело. Я готов к их услугам.
— Они задержат вас недолго, сэр, смею сказать. Видите ли вы эти стенные часы?
— Вижу.
— Их колеса тоже, что тюрьма в тюрьме, наподобие птичьей клетки, не правда ли, сэр?
Когда Самуэль делал это философское замечание, мистер Пикквик уже знал, что сеанс его начался. Толстый тюремщик, освобожденный теперь от своего чередного караула, спокойно сел на стул и беспечно посматривал на мистера Пикквика, тогда как тщедушный и долговязый его товарищ, которому приходилось стоять на карауле, стал напротив нового арестанта, закинув руки под фалды, и устремил на него самый пристальный взгляд. Третий, довольно суровый джентльмен, оторванный, очевидно, от своего ужина, потому что в руках его был кусок бутерброда, остановился перед самым носом мистера Пикквика и принялся изучать его черты с напряженным вниманием и любопытством. Мистер Пикквик корчился неоднократно под этой операцией и вообще сидел весьма неспокойно на своем стуле; однако ж, в продолжение всего сеанса он не сделал никому никаких замечаний, и даже Самуэль, вопреки ожиданиям, вел себя с удивительной скромностью. Верный слуга размышлял о несчастном положении своего господина и старался решить в своем уме проблему, поступит ли он юридически, если позволит себе заушить кого-нибудь из этих странных художников.
