— A вот меня так, сэр, бумага погубила! — воскликнул мистер Смангль.
— Это как? Извините, сэр, я опять вас не понимаю, — простодушно сказал мистер Пикквик.
— Да-с, бумага погубила мою головушку, — повторил мистер Смангль.
— То есть вы торговали писчей бумагой… содержали магазин по этой части? — спросил мистер Пикквик.
— О, нет, сэр, нет! — возразил мистер Смангль. — До этого еще мне не приходилось унижаться в своей жизни. Торговли я не производил. Под именем бумаги я разумею собственно векселя на имя разных олухов, которые, скажу не в похвальбу, десятками попались на мою удочку.
— Ну, ваш промысел, если не ошибаюсь, был довольно опасен, — заметил мистер Пикквик.
— Еще бы! — сказал мистер Смангль. — Любишь розы, люби и шипы. Что из этого? Вот я теперь в тюрьме. Кому какое дело? Разве я стал от этого хуже?
— Ничуть не хуже, — заметил мистер Мивинс. — Мистер Смангль, для получения своего настоящего места в тюрьме, приобрел задаром из чужой шкатулки несколько брильянтовых безделок, вымененных им на чистые денежки у одного ростовщика.
— Однако все это сухая материя, господа, — сказал мистер Смангль, — не мешало бы, эдак, промочить горло чем-нибудь вроде хереса или портвейна. Новичок даст деньги, Мивинс сбегает в буфет, а я помогу пить. Вот это и будет значить, что мы воспользуемся экономической системой разделения труда.
Во избежание дальнейших поводов к ссоре, мистер Пикквик охотно согласился на предложение и, вынув какую-то монету из кошелька, вручил ее мистеру Мивинсу, который, не теряя драгоценного времени, тотчас же побежал в буфет, так как было уже около одиннадцати часов.