При этой остроумной выдумке отец и сын обменялись полным кодексом телеграфических взглядов и жестов, после чего мистер Уэллер старший сел на каменную ступень и расхохотался до того, что лицо его покрылось багровой краской.
— Что это за старый истукан! — воскликнул Самуэль, негодуя на бесполезную трату дорогого времени. — Как тебе не стыдно рассиживаться, как петуху на шесте, когда тут не оберешься хлопот на целый день? Где у тебя деньги?
— В сапоге, Сэмми, в сапоге, — отвечал мистер Уэллер, подавляя в себе этот припадок необыкновенного веселья. — Подержи-ка мою шляпу, Сэмми.
Освободившись от этого груза, мистер Уэллер внезапно перегнулся на один бок, засунув свою правую руку за голенище, и через минуту вытащил из этого оригинального хранилища бумажник огромного формата в осьмушку, перевязанный толстым ремнем. Отдохнув, сколько было нужно после этой трудной операции, он вынул из бумажника две нахлестки, три или четыре пряжки, мешочек овса, взятого на пробу, и наконец небольшой сверток запачканных ассигнаций, из которых тотчас же отделил требуемую сумму для своего возлюбленного сына.
— Вот тебе, друг мой Сэмми, — сказал старый джентльмен, когда нахлестки, пряжки и пробный овес были вновь уложены на свое место в неизмеримом кармане за голенищем, — теперь надо тебе доложить, Сэмми, что я знаю тут одного джентльмена, который мигом подсмолит нам всю эту механику… Сорвиголова, Сэмми, собаку съел в законах: мозг у него, как у лягушки, рассеян по всему телу, и каждый палец прошпигован таким умом, что просто рот разинешь. Он друг самого лорда-канцлера, Сэмми, и стоит ему пикнуть одно только словечко, так тебя упрячут, пожалуй, на всю жизнь в какую угодно тюрьму.
— Ну, нет, старичина, — возразил мистер Уэллер, — авось мы обойдемся без этой механики.
— Как же это?
— Слыхал ли ты, что тут называется у них по судейской части habeas corpus?
— Нет. А что?
— A это, сударь мой, такое изобретение, лучше которого человеку ничего не придумать до скончания веков. Об этом читал я и в книгах.