— Прочь! Прочь!
И дряхлый старик, волнуемый неистовой злобой, поднял палку.
— Отец!..
Старик между тем испустил пронзительный крик, и громкое эхо, переливаясь и перекатываясь, помчалось по уединенному полю. Его лицо побагровело и посинело; кровь фонтаном хлынула из горла и носа; трава окрасилась темно-багряной краской; старик зашатался и грянулся на землю. У него лопнул кровяной сосуд, и прежде чем сын успел приподнять его из грязной лужи, — он уже был мертв.
• • •
В одном из отдаленных углов нашего кладбища, — заключил священник после кратковременной паузы, — погребен человек, служивший три года в моем доме после этого события. Смиренный и кроткий духом, он чистосердечно каялся во всех своих грехах и даже мог служить образцом терпения и строгой жизни, очищенной сердечным сокрушением. Кто был он, и откуда пришел в нашу деревню — никто не знал, кроме меня; но это был Джон Эдмондс, воротившийся из ссылки.
Глава VII. На грех мастера нет: метил в ворону, попал в корову. — Победоносная игра и некоторые другие чрезвычайно интересные подробности назидательного свойства
Утомительные приключения несчастного утра и счастливейшего вечера, равно как эффект пасторского рассказа, произвели самое могучее влияние на восприимчивые чувства президента Пикквикского клуба. Лишь только радушный хозяин, со свечой в руках, проводил своего гостя в комфортабельную спальню, мистер Пикквик минут через пять погрузился в сладкий и глубокий сон, от которого, впрочем, немедленно воспрянул при первых лучах палящего солнца. Иначе, конечно, и быть не может: между светилами двух миров, физического и нравственного, должна быть постоянная, прямая и непосредственная симпатия.
Мистер Пикквик вскочил с постели, надел халат, открыл окно, испустил глубокий вздох и воскликнул таким образом:
— О природа, чистая, безыскусственная, очаровательная природа, — благословляю тебя! Какой безумец согласится навсегда запереть себя в душном пространстве, среди извести, кирпичей и глины, если только раз удалось ему почувствовать на себе влияние роскошной сцены, открывшейся теперь перед моими глазами? Какой сумасброд решится прозябать всю свою жизнь в таком месте, где нет ни овечек, ни коров, ни всех этих щедрых даров Сильвана и Помоны, рассыпанных здесь на каждом шагу для мирных и тихих наслаждений истинных сынов обожаемой натуры? Какой, говорю я, какой?