-- Ур-ра, батюшка! -- сказал Джерри-меньшой.
Сын произнес это восторженное восклицание с особым пафосом; отцу это не слишком понравилось. Он изловчился наградить мальчика увесистой пощечиной.
-- Это что значит? Чего ты орешь? Чему радуешься? Как смеешь грубить родному отцу? Ах ты... Мочи моей нет с этим мальчишкой! -- говорил мистер Кренчер, оглядывая сына с головы до ног. -- Туда же, вздумал кричать "ура!". Смотри у меня, коли я опять услышу твой голос, еще раз побью. Слышишь?
-- Чем же я провинился? -- хныкал юный Джерри, потирая щеку.
-- Перестань! -- молвил мистер Кренчер. -- Не смей мне перечить! На вот, залезай на табуретку и гляди на улицу.
Сынок послушался. Между тем толпа приближалась; люди вскрикивали и шипели вокруг грязных погребальных дрог и не менее грязной траурной кареты, в которой сидел единственный человек, сопровождавший процессию и одетый в те грязноватые и обтрепанные траурные доспехи, которые считались необходимой принадлежностью его роли в этой церемонии. Роль эта, как видно, была ему вовсе не по сердцу, тем более, что окружающая толпа все прибывала, крики становились все более громки и буйны, над ним насмехались, строили ему гримасы, беспрерывно повторяли: "Ага! Шпионы! Тсс! Ага! Шпионы!" -- сопровождая эти возгласы многочисленными и не всегда приличными комплиментами.
Похороны во всякое время имели особую привлекательность для мистера Кренчера. Всякий раз, как мимо Тельсонова банка проезжала траурная колесница, он настораживал уши и приходил в волнение. Поэтому вполне естественно, что погребальная процессия столь необычного вида привела его в весьма тревожное настроение, и он обратился к первому наткнувшемуся на него прохожему, бежавшему возле дрог:
-- Кого это, братец мой, хоронят? По какому случаю шум?
-- Да я не знаю, -- ответил тот и побежал дальше, повторяя: -- Шпионы! Ага! Тсс! Шпионы!
Он обратился к другому: