-- Раз он сказал, вероятно, это вздор, -- отвечала она, слегка подняв брови. -- А впрочем, может быть, и правда.
-- А если правда... -- начал Дефарж и замолчал.
-- Ну что ж, коли правда? -- спросила жена.
-- И если случится все, что должно быть, и мы доживем до торжества... надеюсь, ради нее, что судьба не допустит ее мужа вернуться во Францию.
-- Что бы ни случилось, -- сказала мадам Дефарж с обычным своим спокойствием, -- ее муж от своей судьбы не уйдет и кончит тем, чем должен кончить. А больше я ничего не знаю.
-- Странно, однако, -- по крайней мере теперь мне это кажется очень странным, -- продолжал Дефарж, как будто желая поставить жену на свою точку зрения, -- что после всего нашего сочувствия к ее отцу и к ней самой, в ту самую минуту, как мы узнали о ее замужестве, ты своей собственной рукой внесла имя ее мужа в число осужденных и поставила его радом с именем того подлеца, что только что был тут!
-- Мало ли будет еще более странных совпадений в тот час, когда на нашей улице будет праздник, -- отвечала жена. -- Да, они оба у меня тут записаны, это верно. И оба попали сюда по заслугам. А больше мне ничего не требуется.
Она сложила свою работу и стала отшпиливать розу, которая была приколота к косынке, повязанной на ее голове. Почуяло ли население предместья, что это ненавистное украшение снято, или вокруг лавки бродили люди, сторожившие момент его исчезновения, но, как только роза была устранена, посетители отважились снова зайти в лавку, и вскоре она приняла свой обычный вид.
Вечером, когда предместье особенно выворачивалось наизнанку, в том смысле, что всякий или сидел на окне, или присаживался на пороге наружной двери, или стоял на углах и перекрестках грязных улиц и переулков, стараясь дохнуть более свежим воздухом, мадам Дефарж, с вязаньем в руках, имела привычку бродить с места на место, переходя от одной группы к другой и выполняя миссию особого рода. Она была миссионерша, вестовщица, и таких было немало в ту пору; не дай бог, чтобы когда-нибудь в мире они появились опять.
Все женщины что-нибудь вязали на спицах. Рукоделие было самое дрянное, но этот машинальный труд служил механической заменой пищи и питья; руки были заняты, тогда как нечем было занять желудок и челюсти; если бы эти костлявые пальцы не были в движении, пустые желудки давали бы себя чувствовать гораздо резче.