-- Конечно, конечно.
-- Если бы вы имели причины сказать сегодня своему одинокому сердцу: "Я не нажил себе ни любви, ни привязанности, ни благодарности, ни уважения ни одного человеческого существа, не приобрел места ни в чьем нежном сердце, не совершил ни одного хорошего или полезного поступка, за который стоило бы помнить меня и помянуть добром", ведь ваши семьдесят восемь лет большой тяжестью навалились бы вам на плечи, признайтесь?
-- Да, правда, мистер Картон, я думаю, что так.
Сидни снова вперил глаза в огонь и, помолчав несколько минут, сказал:
-- Мне хочется вас спросить: ваше детство кажется вам ужасно далеким или нет? Те дни, когда вы сидели на коленях у своей матери, они вам представляются неизмеримо далекими?
Мягкий тон его речи подействовал на мистера Лорри, и он отвечал с большой искренностью:
-- Лет двадцать тому назад -- да, это было так, но в мои теперешние годы -- нет. По мере того как близится конец, я как будто приближаюсь к самому началу. Это, должно быть, один из способов, которым Божественное милосердие сглаживает наш путь к смерти. Нынче во мне часто возникают умилительные воспоминания, давно позабытые, о моей миловидной и молоденькой матери... а я-то уж какой хилый старик!.. И многие другие воспоминания о тех днях, когда мои недостатки еще не вкоренились в мою душу...
-- Это я понимаю! -- воскликнул Картон, вспыхнув. -- И не правда ли, вы становитесь лучше от таких воспоминаний?
-- Надеюсь, что лучше.
Тут Картон прекратил разговор, встал и помог старику одеться в теплое платье.