-- А я говорю, вскачь! -- отвечал кондуктор, выпустив из рук дверцу и вскакивая на свое место на запятках. -- Джентльмены! Именем короля, приготовьтесь!
После такого поспешного воззвания он взвел курок у своего мушкетона и приготовился к обороне.
Пассажир, помянутый в начале этой главы, стоял на подножке, собираясь войти в карету, двое других намеревались последовать за ним, но он все еще стоял на подножке, наполовину просунувшись внутрь экипажа, а остальные оставались внизу на дороге. Все они посматривали то на кондуктора, то на кучера и прислушивались. Кучер оглянулся назад, кондуктор обернулся в ту же сторону; даже рьяная передняя лошадь повернула голову туда же и, насторожив уши, никому на этот раз не противоречила.
Тишина, наступившая после того, как дилижанс перестал скрипеть и грохотать, казалось, еще усиливала тишину самой ночи и впечатление общего безмолвия. Дыхание усталых лошадей сообщало карете легкое сотрясение, как будто она сама была в тревоге. У пассажиров сердца бились так шибко, что их почти можно было слышать; во всяком случае, в затишье явственно можно было различить ускоренное и вместе с тем сдержанное дыхание людей, кровь которых обращалась быстрее и от подъема в гору, и от напряженного ожидания.
Между тем слышен был бешеный галоп мчавшейся вверх по косогору лошади.
-- Го-го! -- крикнул кондуктор нараспев и как можно громче. -- Эй, вы, кто там, стой, не то буду стрелять!
Лошадь замедлила бег, шлепая по лужам и расплескивая грязь, и из тумана раздался человеческий голос:
-- Это ли почтовая карета в Дувр?
-- А тебе что за дело? -- возразил кондуктор. -- Ты кто такой?
-- Это ли дуврский почтовый дилижанс?