-- За подлоги, что ли, сегодня судят?
-- Нет, дело о государственной измене.
-- Стало быть, четвертовать будут. Ужас какой!
-- Так следует по закону, -- заметил старичок, с удивлением глядя на него через очки, -- по закону!
-- Ужасно жестокий это закон, чтобы рвать человека на части. Я так думаю, что и убивать-то его тяжело, а всего испортить -- еще того хуже, сэр.
-- Нисколько, -- отвечал старичок, -- а вы отзывайтесь о законе с уважением. Заботьтесь побольше о своем здоровье и голосе, друг мой, а законы оставьте в покое, они уж сами о себе позаботятся. Послушайтесь моего совета.
-- Это от сырости, сэр, у меня грудь заложило и голос такой сиплый, -- сказал Джерри. -- Сами извольте посудить, каково мне зарабатывать себе пропитание на такой сырости.
-- Ладно, ладно, -- молвил старичок клерк, -- все мы так или иначе должны зарабатывать себе пропитание: одному приходится сыро, другому сухо, а работать все же надо. Вот вам записка. Ступайте.
Джерри взял записку, почтительно поклонился и совсем непочтительно пробормотал себе под нос: "Эх ты, тощий сухарь!" Мимоходом он сказал сыну, куда его послали, и пошел своей дорогой.
В те дни казни через повешение совершались на Тайберне {Тайберн -- небольшой приток Темзы, в настоящее время текущий под землей. В старину на берегу Тайберна (в черте города) производились казни, причем вокруг виселицы устраивались места для публики, сдававшиеся за высокую плату.}, а потому улица перед Ньюгетской тюрьмой еще не пользовалась той позорной знаменитостью, какую приобрела с тех пор. Но здание тюрьмы было омерзительное место: там царствовали самые подлые, разнузданные нравы, там водились ужаснейшие болезни, которые вместе с узниками являлись в зал суда и иногда прямо со скамьи подсудимых устремлялись на самого лорда верховного судью и низлагали его с председательского места. Нередко случалось, что судья, надевая черную шапочку, единовременно произносил смертный приговор и себе, и преступнику, и даже умирал прежде его.