-- Я думаю объ Италіи,-- шепнулъ онъ,-- о свободѣ. Я знаю, вы не итальянецъ, но, несмотря на то, можете быть нашимъ другомъ. Этотъ Лоредано -- одинъ изъ злѣйшихъ враговъ своей родины. Словомъ, вотъ двѣ тысячи флориновъ.
Я порывисто оттолкнулъ его руку.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- сказалъ я,-- мнѣ не надо цѣны крови; если я это и сдѣлаю, то не изъ-за- Италіи, не изъ-за денегъ, а изъ мести!
-- Изъ мести?-- повторилъ онъ.
Въ эту минуту дали сигналъ, чтобы я заднимъ ходомъ подвелъ машину къ платформѣ. Я вскочилъ на свое мѣсто, не говоря ни слова, и, когда снова взглянулъ на то мѣсто, гдѣ стоялъ незнакомецъ, онъ уже исчезъ. Я видѣлъ, какъ въ вагонъ садились герцогъ и герцогиня, секретарь и священникъ, лакей и горничная. Я видѣлъ, какъ начальникъ станціи почтительно поклонился имъ, когда они сѣли, и остановился съ открытой головой передъ дверцей вагона. Я не могъ разсмотрѣть ихъ лицъ, такъ какъ на платформѣ было слишкомъ темно, и пламя отъ огня машины ослѣпляло меня, но я узналъ высокую, стройную фигуру Джанетты, поставъ ея головы. Если бы мнѣ не сказали, кто она, я узналъ бы ее по одному этому.
Раздался свистокъ кондуктора; начальникъ станціи въ послѣдній разъ поклонился, я пустилъ паръ; мы двинулись.
Вся кровь моя горѣла, я не дрожалъ, не колебался болѣе. Мнѣ казалось, что каждый мой нервъ превратился въ желѣзо и каждое біеніе сердца пробуждало во мнѣ одинъ инстинктъ убійства. Она была въ моей власти. Я отомщу ей, она умретъ! Умретъ та, изъ-за которой я запятналъ мою душу кровью друга. Она умретъ въ полномъ блескѣ своего богатства, въ полномъ расцвѣтѣ красоты, и ничья сила на землѣ не спасетъ ея!
Станціи мелькали; я прибавилъ пару. Я просилъ кочегара доверху наполнить углемъ топку и мѣшалъ горящую массу. Я бы перегналъ вѣтеръ, если бы это было возможно. Все скорѣе и скорѣе мелькали изгороди и деревья, мосты и станціи. Деревни только въ одно мгновеніе виднѣлись мнѣ, телеграфныя проволоки свистѣли, мелькали и сливались въ одну нить отъ ужасной скорости нашего хода. Все скорѣе и скорѣе летѣли мы; наконецъ, кочегаръ испугался, поблѣднѣлъ и отказался прибавлять еще топлива въ горнило.
Все скорѣе и скорѣе летимъ мы, вѣтеръ бьетъ намъ въ лицо, и дыханіе возвращается назадъ въ наши легкія. Я презиралъ бы себя, если бы согласился спасти себя. Я хотѣлъ умереть съ остальными. Какъ ни былъ я безуменъ (а я искренно вѣрю, что я сошелъ съ ума въ ту ночь), я почувствовалъ минутное сожалѣніе къ старику и его свитѣ. Я пощадилъ бы его, если бы могъ, но мы шли такимъ ходомъ, что спасти кого бы то ни было казалось невозможнымъ. Мы миновали Виченцу, вмѣсто этого города передо мной мелькали какіе-то неясные огни. Промелькнула и Пожана. Въ Падуѣ, всего черезъ девять миль, наши пассажиры должны были выйти изъ вагона. Я видѣлъ, что лицо кочегара съ упрекомъ обратилось ко мнѣ, я видѣлъ, что его губы двигались, но не слышалъ ни слова. И вдругъ выраженіе его лица измѣнилось -- вмѣсто упрека на немъ изобразился ужасъ. Тогда, милосердное небо, тогда въ первый разъ я замѣтилъ, что мы не одни съ нимъ, что на нашей площадкѣ стоитъ третій. Да, третій.
Онъ стоялъ справа отъ меня, а кочегаръ слѣва. Я ясно видѣлъ высокую крѣпкую фигуру, короткіе волосы, которые вились, выбиваясь изъ подъ плоской шотландской шапочки. Когда я отступилъ въ первомъ порывѣ изумленія, онъ придвинулся ближе, занялъ мое мѣсто и закрылъ паръ.