-- Видишь ли, Крошка, -- не сразу отозвался Джон, разматывая свой шарф и грея руки перед огнем, -- погода стоит не... не совсем летняя. Значит, удивляться нечему.
-- Пожалуйста, Джон, не называй меня Крошкой. Мне это не нравится, -- сказала миссис Пирибингл, надувая губки; однако по всему было видно, что это прозвище ей нравится, и даже очень.
-- А кто же ты, как не Крошка? -- возразил Джон, с улыбкой глядя на нее сверху вниз и легонько, насколько это было возможно для его могучей руки, обнимая жену за талию. -- Ты крошка и, -- тут он взглянул на младенца, -- ты крошка и держишь... нет, не скажу, все равно ничего не выйдет... -- но я чуть было не сострил. Прямо-таки совсем собрался сострить!
По его словам, он частенько собирался сказать что-нибудь очень умное, этот неповоротливый, медлительный честный Джон, этот Джон, такой тяжеловесный, но одаренный таким легким характером; такой грубый с виду и такой мягкий в душе; такой, казалось бы, непонятливый, а на самом деле такой чуткий; такой флегматичный, но зато такой добрый! О Мать Природа! Когда ты одариваешь своих детей той истинной поэзией сердца, какая таилась в груди этого бедного возчика, -- кстати сказать, Джон был простым возчиком, -- мы миримся с тем, что они говорят на прозаические темы и ведут прозаическую жизнь, и благословляем тебя за общение с ними!
Приятно было видеть Крошку, такую маленькую, с ребенком, словно с куклой, на руках, когда она в кокетливой задумчивости смотрела на огонь, склонив хорошенькую головку набок ровно настолько, чтобы эта головка естественно и вместе с тем чуть-чуть жеманно, но уютно и мило прислонилась к широкому плечу возчика. Приятно было видеть Джона, когда он с неуклюжей нежностью старался поддерживать свою легкую как перышко жену так, чтобы ей было поудобней, и его крепкая зрелость была надежной опорой ее цветущей молодости. Приятно было наблюдать за Тилли Слоубой, когда она, стоя поодаль, дожидалась, пока ей передадут ребенка, и, с глубочайшим вниманием, хотя ей было всего лет двенадцать -- тринадцать, созерцала семейную группу, широко раскрыв рот и глаза, вытянув шею и словно вдыхая, как воздух, все, что видела. Не менее приятно было видеть, как возчик Джон после одного замечания, сделанного Крошкой насчет упомянутого младенца, хотел было его потрогать, но тотчас отдернул руку, как бы опасаясь раздавить его, и, нагнувшись, стал любоваться сыном с безопасного расстояния, преисполненный той недоуменной гордости, с какой добродушный огромный дог, вероятно, разглядывал бы маленькую канарейку, если бы вдруг узнал, что он ее отец.
-- До чего он хорошенький, Джон, правда? До чего миленький, когда спит!
-- Очень миленький, -- сказал Джон, -- очень! Он ведь постоянно спит, да?
-- Что ты, Джон! Конечно, нет!
-- Вот как! -- проговорил Джон в раздумье. -- А мне казалось, что глазки у него всегда закрыты... Эй! Смотри!
-- Да ну тебя, Джон! Разве можно так пугать!