Прежде чем ей ответить, Калеб провел рукою по глазам.
-- Но вспомни, какой бодрой и счастливой ты была раньше, Берта! Какая ты хорошая, и сколько людей крепко любят тебя!
-- Это-то и огорчает меня до глубины сердца, милый отец! Все обо мне так заботятся! Всегда так добры ко мне! Калеб никак не мог понять ее.
-- Быть... быть слепой, Берта, милая моя бедняжка, -- запинаясь, проговорил он, -- большое несчастье, но...
-- Я никогда не чувствовала, что это несчастье! -- вскричала слепая девушка. -- Никогда не чувствовала этого вполне. Никогда! Вот только мне иногда хотелось увидеть тебя, увидеть его -- только раз, милый отец, на одну минуточку, -- чтобы узнать, какие они, те, кто мне так дорог, -- она положила руки на грудь, -- и кто хранится здесь! Чтобы узнать их и увериться в том, что я правильно их себе представляю. По временам (но тогда я была еще ребенком) я читала молитвы ночью и плакала при мысли о том, что твой образ и его образ, когда они поднимаются из моего сердца к небесам, может быть, не похожи на вас обоих. Но это горе жило во мне недолго. Оно проходило, и я снова была спокойной и довольной.
-- И опять пройдет, -- сказал Калеб.
-- Отец! О мой добрый, кроткий отец, будь ко мне снисходителен, если я недобрая! -- воскликнула слепая девушка. -- Не это горе так тяготит меня теперь!
Отец ее не мог сдержать слез; девушка говорила с такой искренностью и страстностью, но он все еще не понимал ее.
-- Подведи ее ко мне, -- сказала Берта. -- Я не могу больше скрывать и таить это в себе. Подведи ее ко мне, отец!
Она догадалась, что он медлит, не понимая ее, и сказала: