-- Она старалась, -- продолжал бедный возчик, волнуясь больше прежнего, -- я только теперь начинаю понимать, как усердно она старалась быть мне послушной и доброй женой, какой хорошей она была, как много она сделала, какое у нее мужественное и сильное сердце, и пусть об этом свидетельствует счастье, которое я испытал в этом доме! Это будет меня хоть как-то утешать и поддерживать, когда я останусь здесь один.
-- Один? -- сказал Теклтон. -- Вот как! Значит, вы хотите что-то предпринять в связи с этим?
-- Я хочу, -- ответил возчик, -- отнестись к ней с величайшей добротой и по мере сил загладить свою вину перед нею. Я могу избавить ее от каждодневных мучений неравного брака и стараний скрыть эти мученья. Она будет свободна -- настолько, насколько я могу освободить ее.
-- Загладить вину... перед ней! -- воскликнул Теклтон, крутя и дергая свои огромные уши. -- Тут что-то не так. Вы, конечно, не то хотели сказать.
Возчик схватил фабриканта игрушек за воротник и потряс его, как тростинку.
-- Слушайте! -- сказал он. -- И постарайтесь правильно услышать. Слушайте меня. Понятно я говорю?
-- Да уж куда понятнее, -- ответил Теклтон.
-- И говорю именно то, что хочу сказать?
-- Да уж, видать, то самое.
-- Я всю ночь сидел здесь у очага... всю ночь! -- воскликнул возчик. -- На том самом месте, где она часто сидела рядом со мной, обратив ко мне свое милое личико. Я вспомнил всю ее жизнь, день за днем. Я представил себе мысленно ее милый образ во все часы этой жизни. И, клянусь душой, она невинна, -- если только есть на свете Высший суд, чтобы отличить невинного от виновного!