-- Мисс Слоубой, -- сказал Теклтон, -- будьте так добры, бросьте это в огонь! Благодарю вас.
-- Моя жена уже была помолвлена, давно помолвлена, и, уверяю вас, только это помешало ей сдержать обещание, данное вам, -- заметил Эдуард.
-- Мистер Теклтон окажет мне справедливость и признает, что я чистосердечно рассказала ему о своей помолвке и много раз говорила, что никогда не забуду о ней, -- промолвила Мэй, слегка зардевшись.
-- О, конечно! -- сказал Теклтон. -- Безусловно! Правильно. Истинная правда. Миссис Эдуард Пламмер, так, кажется?
-- Так ее зовут теперь, -- ответил новобрачный.
-- Понятно! Пожалуй, я не узнал бы вас, сэр, -- сказал Теклтон, пристально всмотревшись в его лицо и отвесив глубокий поклон. -- Желаю вам счастья, сэр!
-- Благодарю вас.
-- Миссис Пирибингл, -- проговорил Теклтон, внезапно повернувшись к Крошке, которая стояла рядом с мужем, -- прошу вас извинить меня. Вы не очень любезно поступили со мной, но я все-таки прошу у вас извинения. Вы лучше, чем я о вас думал. Джон Пирибингл, прошу меня извинить. Вы понимаете меня, этого довольно. Все в порядке, леди и джентльмены, и все прекрасно. Прощайте!
Этими словами он закончил свою речь и уехал, но сначала немного задержался перед домом, снял цветы и банты с головы своей лошади и ткнул это животное под ребра, показывая этим, что в приготовлениях к свадьбе что-то разладилось.
Конечно, теперь все поняли, что священный долг каждого -- так отпраздновать этот день, чтобы он навсегда остался в календаре Пирибинглов праздничным и торжественным днем. И вот Крошка принялась готовить такое угощение, которое осветило бы немеркнущей славой и ее дом и всех заинтересованных лиц, и сразу же погрузилась в муку по самые пухленькие локотки, а возчик скоро весь побелел, потому что она останавливала его всякий раз, как он проходил мимо, чтобы его поцеловать. А этот славный малый перемывал овощи, чистил репу, разбивал тарелки, опрокидывал в огонь котелки с водой и вообще всячески помогал по хозяйству, в то время как две стряпухи, так спешно вызванные от соседей, как будто дело шло о жизни и смерти, сталкивались друг с другом во всех дверях и во всех углах, а все и каждый везде и всюду натыкались на Тилли Слоубой и малыша. Тилли на этот раз превзошла самое себя: она поспевала всюду, вызывая всеобщее восхищение. В двадцать пять минут третьего она была камнем преткновения в коридоре; ровно в половине третьего -- ловушкой на кухне и в тридцать пять минут третьего -- западней на чердаке. Голова малыша служила, так сказать, пробным камнем для всевозможных предметов любого происхождения -- животного, растительного и минерального. Не было в тот день ни одной вещи, которая рано или поздно не вступила бы в тесное соприкосновение с этой головенкой.