Слэкбриджъ тряхнулъ головою съ такою горечью, точно хотѣлъ, чтобъ она оторвалась у него прочь.
-- Я единственный рабочій на фабрикѣ Баундерби изъ всѣхъ собравшихся здѣсь, который не пожелалъ принять предложенныхъ постановленій. Я не могу съ ними согласиться. Друзья мои, я сомнѣваюсь, чтобъ изъ нихъ вышелъ какой нибудь прокъ. Скорѣе вы наживете себѣ съ ними бѣду.
Слэкбриджъ расхохотался, скрестивъ руки на груди и саркастически нахмурилъ брови.
-- Но не изъ-за этого захотѣлъ я остаться въ сторонѣ, еслибы только въ этомъ было дѣло, я присоединился бы къ остальнымъ. Но у меня есть другія причины, касающіяся меня лично, которыя не позволяютъ мнѣ быть съ вами за одно и не только теперь, но всегда... всегда... пока я живъ.
Слэкбриджъ вскочилъ съ мѣста и всталъ рядомъ съ нимъ, скрежеща зубами и дергаясь отъ бѣшенства.
-- О, друзья мои, не говорилъ я вамъ? О, мои соотечественники, не предостерегалъ ли я васъ? Что думаете вы о гнусномъ поведеніи человѣка, который, какъ извѣстно, самъ жестоко страдалъ отъ неравенства человѣческихъ правъ? О, англичане, спрашиваю васъ, что думаете вы о подобной измѣнѣ одного изъ вашихъ собратьевъ, который своимъ малодушіемъ готовитъ гибель себѣ самому и вамъ, вашимъ дѣтямъ и внукамъ?
Раздались одиночныя рукоплесканія, кое-гдѣ крикнули: "позоръ измѣннику!" Но большинство присутствующихъ молчало. Всѣ взоры были устремлены на изможденное лицо Стефена, еще болѣе жалкое въ его непритворномъ волненіи; и по добротѣ души эти люди скорѣе жалѣли бѣднаго товарища, чѣмъ негодовали на его откатъ.
-- Говорить -- ремесло этого уполномоченнаго,-- сказалъ Стефенъ.-- Ему за это платятъ, и онъ мастеръ по своей части. Пусть его говоритъ. Не указывайте ему на мое горе. Это его не касается. До этого никому нѣтъ дѣла, кромѣ меня.
Вх словахъ Стефена было столько порядочности, пожалуй, достоинства, что слушатели еще больше затихли и стали еще внимательнѣе. Тотъ же громкій голосъ, который былъ слышенъ и раньше, раздался опять.
-- Дайте выслушать этого человѣка, Слэкбриджъ: придержите языкъ!