Своими страшными глазами, такими блуждающими и дикими, такими пристальными и большими, она обводила комнату, минуя уголъ, гдѣ спалъ хозяинъ въ своемъ креслѣ. Потомъ ея глаза вернулись къ тому углу, и больная заслоняла ихъ рукою отъ свѣта, пока смотрѣла туда. Снова окинула она взоромъ окружающее, точно не замѣчая Рэчели, и опять уставилась въ уголъ. Когда женщина вторично заслонила рукою глаза, скорѣе отыскивая ни Стефена, чѣмъ всматриваясь въ него,-- потому что она инстинктивно угадывала близость мужа,-- онъ смотрѣлъ на нее и думалъ, что въ этихъ отталкивающихъ чертахъ, заклейменныхъ позоромъ, какъ и въ душѣ его жены, погрязшей въ распутствѣ, не осталось и слѣда той невинной дѣвушки, которая вступила съ никъ въ супружество по любви восемнадцать лѣтъ назадъ. Еслибъ онъ самъ не былъ свидѣтелемъ ея постепеннаго паденія, то никогда не повѣрилъ бы, что это одно и то-же человѣческое существо.
Все это время Стефенъ не двигался и не имѣлъ силы пошевелиться, словно завороженный какими-то чарами; онъ могъ только наблюдать за нею.
То погружаясь въ сонливое отупѣніе, то несвязно бормоча про себя какой-то вздоръ, она сидѣла нѣкоторое время, облокотившись на согнутыя колѣни и подпирая руками голову. По вотъ больная принялась снова озираться и тутъ впервые замѣтила столикъ съ пузырьками.
Она тотчасъ кинула взглядъ въ сторону мужа съ тѣмъ же вызывающимъ видомъ, какъ и вчера, и съ жадностью, но тихо и осторожно протянула руку. Она взяла со столика кружку и сидѣла, съ минуту соображая, который изъ пузырьковъ ей выбрать. Наконецъ, она схватила тотъ изъ нихъ, въ которомъ заключалась быстрая и неизбѣжная смерть, и, на глазахъ мужа, вытащила пробку зубами.
Былъ ли то сонъ или дѣйствительность, но у Стефена пропалъ голосъ, и онъ не могъ пошевелиться. Если это не кошмаръ, и урочный часъ для нея еще не пробилъ, то проснись, Рэчель, проснись!
Должно быть, та-же мысль мелькнула и у больной. По крайней мѣрѣ, она посмотрѣла на Рэчель и крайне медленно, крайне осторожно опорожнила стклянку. Питье поднесено къ ея губамъ. Еще мгновеніе, и она погибла безвозвратно, хотя бы проснулся весь свѣтъ и поспѣшилъ къ ней на помощь. Но тутъ Рэчель вскочила съ подавленнымъ крикомъ. Пьяница отбивалась, ударила дѣвушку, схватила ее за волосы; однако Рэчель отняла у нея кружку.
-- Все обошлось благополучно, Стефенъ. Я сама уснула. Теперь скоро три. Постой!.. Вотъ бьютъ часы...
Вѣтеръ донесъ въ окно бой часовъ съ сосѣдней колокольни; пробило три. Стефенъ и Рэчель прислушивались къ монотоннымъ ударамъ. Стефенъ взглянулъ на дѣвушку, замѣтилъ ея блѣдность, растрепанные волосы, красныя царапины на лбу и убѣдился, что зрѣніе и слухъ его бодрствовали. Рэчель все еще не выпускала кружку изъ рукъ.
-- Я такъ и думала, что теперь около трехъ,-- сказала она, спокойно выливая лекарства изъ кружки въ тазикъ и смачивая въ этой жидкости свѣжій компресъ -- Какъ я рада, что осталась! Приложу послѣдній разъ примочку, и готово! Больная опять успокоилась. Остатки лекарства надо вылить изъ тазика: это слишкомъ вредное снадобье, чтобъ оставлять даже такую малость.
Говоря такимъ образомъ, она опорожнила тазикъ въ каминную золу, а пузырекъ разбила о камни очага. Послѣ того ей оставалось только хорошенько закутаться въ свой байковый платокъ передъ тѣмъ, какъ выйдти на улицу, на дождь и вѣтеръ.