-- Я убѣждена, что Кетъ уже успѣла сдѣлать успѣхи въ эти два дня,-- сказала съ гордостью мистриссъ Никкльби, взглянувъ на свою дочь.
-- О, разумѣется,-- подтвердила миссъ Нэгъ.
-- И навѣрное съ каждымъ днемъ она будетъ работать все лучше.
-- Я въ этомъ нисколько не сомнѣваюсь, поддакнула опять миссъ Нэгъ, прижимая къ себѣ локоть Кетъ, чтобы подчеркнуть для нея свою шутку.
-- Она всегда была способной дѣвочкой,-- продолжала бѣдная мистриссъ Никкльби, оживляясь,-- всегда, съ ранняго дѣтства. Я помню, когда ей было только два съ половиной года, я помню, какъ одинъ джентльменъ, который часто бывало у насъ въ домѣ... Мистеръ Ваткинсъ, Кетъ, ты его знаешь, тотъ самый, за котораго поручился твой бѣдный папа и который потомъ бѣжалъ въ Америку и прислалъ намъ оттуда пару коньковъ при письмѣ, такомъ миломъ, прочувствованномъ письмѣ, что бѣдный папа плакалъ надъ нимъ цѣлую недѣлю. Помнишь ты это письмо? Онъ еще писалъ тогда, какъ онъ жалѣетъ, что не можетъ возвратить свой долгъ, пятьдесятъ фунтовъ, такъ какъ весь его капиталъ помѣщенъ на проценты и состояніе его быстро растетъ, но, что онъ не забылъ своей крестницы и очень проситъ насъ купить ей (т. е. тебѣ) коралловый уборъ въ серебряной оправѣ, а что будетъ стоить -- приписать къ его старому счету. Помнишь? Неужели не помнишь? Какая же ты, однако, безпамятная! Еще онъ такъ трогательно вспоминалъ въ этомъ письмѣ про старый портвейнъ, который у насъ всегда подавали къ столу, когда онъ приходилъ. Онъ выпивалъ его бывало по полторы бутылки за-разъ. Ну, что, теперь вспомнила, Кетъ?
-- Да, да, мама. Но что же этотъ господинъ?
-- Такъ этотъ мистеръ Ваткинсъ, моя милая -- продолжала мистриссъ Никкльби медленно и раздѣльно, какъ будто усиливаясь припомнить фактъ государственной важности,-- этотъ мистеръ Ваткинсъ... Надо вамъ сказать, миссъ Нэгъ, что онъ совсѣмъ не родня тому Ваткинсу, что держалъ въ нашей деревнѣ трактиръ "Стараго Вепря". Вотъ, кстати, не помню я хорошенько, былъ ли это "Старый Вепрь" или "Георгъ Третій", но что-нибудь изъ двухъ, я навѣрное не знаю... да, впрочемъ, это все равно... Такъ мистеръ Ваткинсъ говорилъ, моя милая, когда тебѣ было только два съ половиной года, что никогда въ жизни онъ не видѣлъ такого удивительнаго ребенка, какъ ты. Вы, можетъ быть, не вѣрите, миссъ Нэгъ, но, право, онъ это говорилъ, а дѣтей онъ совсѣмъ не любилъ и кривить душой ему тоже не было никакой надобности. Я хорошо знаю, что это говорилъ именно онъ, потому что, какъ сейчасъ помню, вслѣдъ затѣмъ, какъ онъ это сказалъ, онъ попросилъ въ займы у твоего бѣднаго папа двадцать фунтовъ.
Приведя это убѣдительное и въ высшей степени нелицепріятное показаніе въ пользу геніальности своей дочери, мистриссъ Никкльби остановилась перевести духъ, и миссъ Нэгъ, видя, что разговоръ переходитъ на семейныя доблести, не теряя времени, выступила на сцену съ маленькихъ анекдотомъ изъ собственныхъ семейныхъ воспоминаній.
-- Ахъ, мистриссъ Никкльби, лучше и не говорите мнѣ о займахъ, а то вы меня сведете съ ума,-- начала миссъ Нэгъ.-- Моя мама, гм... была красавица, очаровательное существо, какое только можно вообразить, съ дивнымъ, изящнѣйшей, гм... изящнѣйшей формы носомъ, когда-либо украшавшимъ человѣческое лицо (тутъ миссъ Нэгъ съ большою нѣжностью потерла свой собственный носъ)... Да, такъ моя мама была одною изъ прелестнѣйшихъ во всѣхъ отношеніяхъ женщинъ, но у нея была одна слабость -- давать деньги въ займы, и съ теченіемъ времени эта слабость приняла такіе размѣры, что она раздала, гм... раздала нѣсколько тысячъ фунтовъ, однимъ словомъ, все наше маленькое состояніе. Но что всего хуже, мистриссъ Никкльби, такъ это то, что, проживи мы съ братомъ до, гм... до второго пришествія, я увѣрена, что и тогда намъ не получить назадъ этихъ денегъ. Вотъ что хуже всего.
Безпрепятственно завершивъ этотъ подвигъ изобрѣтательности, миссъ Нэгъ пустилась вспоминать и другіе столь же занимательные, сколько достовѣрные, анекдоты. Послѣ нѣсколькихъ безуспѣшныхъ попытокъ запрудить этотъ обильный потокъ воспоминаній мистриссъ Никкльби покорилась, наконецъ, своей участи и тихонько поплыла по теченію, довольствуясь тѣмъ, что пополняла его слабой струйкой собственнаго своего краснорѣчія Такимъ образомъ дамы шли рядкомъ, вполнѣ довольныя собой и другъ другомъ, и тараторили взапуски, съ тою только разницей, что миссъ Нэгъ все время обращалась къ Кетъ и говорила очень громко, а рѣчь мистриссъ Никкльби лилась однообразно журчащимъ ручейкомъ, причемъ эта добрѣйшая душа была счастлива уже тѣмъ, что она говоритъ, и очень мало заботилась знать, слушаютъ ее или нѣтъ.