Обеими руками смотритель держался за ворот. Пуговица была вырвана с мясом и лежала поблизости. Я сунул ее в карман.
Кровь токала в голову — мне было жарко. После ледяной ванны и хлопот с мотористом я соображал очень туго. Убиты? Когда, с какой целью? И ни одной царапины… Удушены? Кем? Ерунда.
Я спустился в пристройку, где хранились запасные горелки, флаги, ракеты, и раскрыл вахтенный журнал на 14-м сентября.
«…6 час. Ясно. Ветер три балла. В четырех милях прошел китобоец. Курс — норд…
…11 час. Ясно. Две японские шхуны. Название не установлено. Курс — зюйд-ост».
Угловатым стариковским почерком, похожим на запись сейсмографа, было отмечено все, что видел дядя Костя в тот день.
Танкер. Кавасаки. Снабженец. Опять китобоец. Никаких происшествий… И, только взглянув вниз, в правый угол, куда заносят все, что относится к корабельному распорядку, я увидел запись:
«2 час. пополудни. Обед обыкновенный. Гречн. каша, две банки рыбн. конс. Урюк.
2 час. 50 мин. Приступлено к текущим работам, как то: окраска станины ветряка, расчистка двора.
3 час. Младший фонарщик Довгалев Алексей лег на койку, сказавшись больным. Резь в желудке. Рвота. Есть подозрение в части рыбн. конс. Приняты меры. Сознание ясное.