Мы превратились в буек, а шхуну уносило все дальше и дальше. Прожектор резал только мачты по клотик[39]. Они долго кланялись морю на все четыре стороны-маленькие, светлые травинки среди гневной воды — и наконец пропали из глаз.
Как мы провели ночь, вспоминать скучно. Скажу только, что, несмотря на десятибалльный[40] ветер, на палубе было довольно жарко, а в трюме, кроме моторной помпы, беспрерывно работали четыре ручные донки.
Море разворотило фальшборт от мостика до шпиля, смыло тузик и в довершение всего выдавило стекло у прожектора, сильно порезав осколками сигнальщика Сажина.
Когда рассвело, мы увидели изуродованный катер и злобную тускло-серую воду.
Захлебываясь сиреной, к нам подходил ледокол «Трувор». Колосков был мрачнее моря. (Если бы только можно было дохромать до порта самим!) Отвернувшись от «Трувора», он велел готовить буксир.
В тот день, сменив гребной вал и винт, мы снова вышли в море. Шторм утих. Горизонт был чист. Никто из рыбаков на сто миль к югу от Соболиного мыса не видел огней гибнущей шхуны.
Только на четвертые сутки мы узнали о грустной судьбе «Кобе-Мару».
II
— Товарищ командир! — крикнул Косицын.
Никто не ответил. Корпус шхуны гудел от ударов. На палубе, сливаясь с морем, шипела вода.