Он так озяб, истосковался по твердой земле, что рад был сесть на камни, на мель, чорту на спину, лишь бы спина эта была твердой. К тому же с рассветом увеличился риск встретить какую-нибудь японскую шхуну.
Шкипер отвел шкот[42] к корме и сел на фальшборт напротив Косицына. Он был сильно встревожен: вертел шеей, прислушивался к шуму прибоя, даже снял платок, прикрывавший уши от ветра. Наконец он не выдержал и заметил:
— Наверно, это опасно?
Косицын не ответил. Туман разорвало. Стал виден высокий накат, и берег, и темная зелень сопок. Сильно накренившись, шхуна шла прямо на камни.
— Благорозуйность — оружие храбрых, — сказал шкипер отрывисто. — Как это? Худой мир лучше доброго сора? Вы есть храбры… Мы тоже довольно сильны… — Он помедлил. — Хоцице имец… как это… магарыч?
— Магарыч? Я по-японски не обучен.
— Кажется, я говору вам по-русски.
— А мне не кажется. Слова русские, смысл японский.
— Мы спустим шлюпку, — сказал быстро синдо. — Хорсо? В иенах береце?
Косицын глядел поверх шляпы синдо на сопку, думая о своем. Земля была близко, а саженные буруны на камнях еще ближе. Жалко, мал ход. Развернет к берегу лагом, обязательно развернет. «Ну, держись!» сказал он себе самому.