Не весь рассказ представляет собою историю лошади, не весь и передается лошадью. Несколько страниц его посвящены жизни бывшего хозяина этой лошади -- князя Серпуховского. Но эта вторая история не механически только присоединена к первой: она слита с нею единством художественной концепции и единством пессимистического тона; только из сопоставления их обеих ярко и отчетливо выясняется перед нами все содержание основной мысли произведения. Только вторая часть и заставляет нас почувствовать бедность и искусственно разукрашенную ничтожность человеческой жизни. Прочтите хотя бы заключительные строки рассказа, дышащие не только объективизмом, но почти отвращением к человеку, и вы поймете, насколько впечатление рассказа обусловлено его последнею частью: "Ходившее по свету, евшее и пившее, мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже 20 лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю была только лишним затруднением для людей. Никому уже он давно был не нужен, всем уже давно он был в тягость; но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это тотчас же загнившее тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый, хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости, и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах. и засыпать все землею".
V.
Рассказы из севастопольской и кавказской жизни
Война -- этот старинный и до сих пор неизбежный факт истории -- с незапамятных времен привлекала к себе интерес и внимание человека и своим роковым значением возбуждала в нем чувство ужаса, удивления и восторга. С незапамятных времен сделалась она и предметом народного творчества. Каждый народ имел свой героический эпос и поприщем подвигов его героев была неизменно война. Герои эти вырастали в народном воображении до необыкновенных размеров силы и мужества, самая же война превращалась в какую-то блестящую арену их удивительных подвигов и рассматривалась как-то отвлеченно, только в ее общих результатах, в торжестве победы или позоре поражения, независимо от тех страданий и крови, из которых она состояла в действительности. С индивидуализацией творчества не изменилось отношение поэзии к войне. Писатели древнего мира, псевдо-классики и романтики, несмотря на все разнообразие их миропонимания и их литературных приемов, сошлись, однако, в точке зрения на войну. Все они изображали ее с той стороны, с которой видны только слава и доблесть ее деятелей. Не избегали они, правда, и ее ужасов, представляли их даже, быть может, гиперболически, но -- лишь в общей и безличной картине, лишь как стихию войны, которая служила прекрасным фоном для изумительных деяний ее героев... Пришло время реализма в искусстве; но и здесь прежняя иллюзия войны долго не уступала народившемуся стремлению к правде. Достаточно вспомнить, например, "Полтаву" Пушкина -- родоначальника наших реалистов. И не только Пушкин, платящий еще значительную дань романтизму, но и такой несомненный реалист, как Гоголь, перед величием войны отступает от своей натуралистической манеры. Что такое война в его "Тарасе Бульбе"? Это не жизнь массы человеческих единиц, думающих, чувствующих, страдающих от ран, истекающих кровью и умирающих; это -- изображение мощи и дикой силы запорожского характера, это -- великолепная картина казацкой удали и разгула, вставленная в эфектную раму истребления и смерти.
Граф Толстой первый подошел к правде войны и, сдернув навешанныя на нее покрывала, смело взглянул в лицо ее. Война никогда не является у него только пьедесталом славы какого-либо героя, только рамою, оттеняющею чьи-либо подвиги. Он интересуется самым процессом войны, он старается проникнуть и понять ее бурную хаотическую стихию, он анализирует и расчленяет ее на отдельные события, в которых она воплощается; он следит не за движениями масс, но за судьбою каждой человеческой единицы, потонувшей в этих массах. И ему удается из этого моря людей, нивеллированных мундиром и дисциплиною, выделить человеческую личность и живыми чертами изобразить ее душу среди исключительной обстановки, созданной войною. Благодаря этому, все участники войны, начиная от генерала и кончая последним солдатом, становятся действительными героями его изображений. Привязанный своим художническим интересом к личности, он не покидает ее в течение всего рассказа и никогда не заходит в те области созерцания, где личность пропадает и откуда видна только стратегическая схема действий; личность -- цель его творчества, и он всюду с нею: и на поле битвы, и в ложементе, и в солдатской казарме, и в офицерской квартире, и на городском бульваре, и в лазарете; он показывает ее и в момент опасности, под градом неприятельских пуль и гранат, и в момент отдыха, где-нибудь у горящего костра, -- показывает, что она ощущает и думает, как веселится в свободную минуту, как шутить под свистящими пулями, как мучительно иногда боится, как отдается тщеславному чувству, мечтам о наградах, о славе, как спокойно и просто совершает подвиги мужества и великодушия и как мелочно, грубо и зло вздорит из-за какого-нибудь проигранного в карты рубля; показывает, как создаются события войны, как приказывают и как повинуются, как человек втыкает штык в другого человека, как гранаты и бомбы рвут на части его тело, как падает он в грязь и кровь свалки, как стонет -- раненый, как умирает -- убитый...
Этот микроскопический анализ войны у графа Толстого явился новым и оригинальным приемом творчества. Теперь же он сделался приемом необходимым: только такой анализ и может раскрыть действительную правду и смысл массовых движений. Современные художники поняли это и при изображении войны сознательно или бессознательно следуют манере графа Толстого.
Все сказанное нами об истинно реалистическом представлении войны относится ко всем произведениям нашего художника, касающимся военных событий. Но пока мы не будем говорить о крупнейшем и замечательнейшем из них -- о "Войне и Мире" -- и ограничимся только севастопольскими и кавказскими рассказами. Рассказы эти явились раньше названного исторического романа и в них впервые выразился тот смелый и глубокий взгляд на жизненную правду войны, который впоследствии с таким неподражаемым искусством автор проводил в широкой картине народных движений, вызванных Наполеоновскими походами. Но кроме этого общего всем рассказам взгляда, в них светится еще одна мысль, связывающая их единством содержания, -- мысль, почти неотступно преследовавшая графа Толстого и сказавшаяся во многих его произведениях. Мысль эта открывается нам из постоянного сопоставления, в одних и тех же положениях войны, культурного человека, члена цивилизованного, городского общества, и простого солдата, первобытного сына деревни. Более развитый ум образованного человека, постоянно чувствующего свое я, не может не сознавать грозящих ему отовсюду опасностей войны, а потому естественно не может не ощущать и страха перед ними. Это ощущение страха неотступно следует за ним, прокрадывается в душу при малейшей возможности опасности, и для того, чтобы не поддаться его власти, чтобы исполнить свой дол, чтобы не явиться трусом, он должен вести постоянную борьбу с собою, должен напрягать свою нервную силу, должен искать опоры в других мотивах, способных преодолеть поднимающиеся побуждения боязни и самосохранения. Образованный человек может быть храбр, может отчаянно рисковать жизнью, но храбрость его -- не спокойное мужество, а тревожное нервное состояние, являющееся продуктом напряженной и сложной работы душевных сил. Совсем другое -- душа простого человека. Внутренний мир его больше привязан к факту, больше ограничен минутою настоящего, больше определяется из внешней действительности, чем из отвлеченных состояний сознания; но действительность войны, разложенная на ее составные моменты, не есть только опасность: это прежде всего -- ряд обязанностей, лежащих на каждом солдате и офицере, это -- разные непредвиденные случайности, это -- непрерывно сменяющиеся впечатления, то тяжелые, подавляющие, то радостные, то комические. И простой человек живет этими впечатлениями и, занятый своим делом, не думает об опасности. Поэтому для него как бы не существует самой опасности и он может спокойно и просто делать то, что надо, может спокойно и просто совершать истинные чудеса храбрости и героизма, не сознавая ни меры своего риска, ни значения своих подвигов.
Это глубокое различие в душевном строе культурного и простого человека, прекрасно подмеченное графом Толстым, и есть тот мотив, который проходит через все его рассказы из военного быта.
Для иллюстрации взглядов автора на этот предмет, мы позволим себе привести параллельно некоторые сцены из его севастопольских рассказов.
Вот что чувствовал адъютант Калугин (человек из петербургского общества), подъезжая к одному из бастионов Севастополя во время жаркой канонады: -- "Ах, скверно! -- подумал он, испытывая какое-то неприятное чувство, и ему тоже при шло предчувствие, то есть мысль очень обыкновенная -- мысль о смерти. Но Калугин был самолюбив и одарен деревянными нервами, то, что называют храбр, одним словом. Он не поддался первому чувству и стал ободрять себя, вспомнил про одного адъютанта, кажется, Наполеона, который, передав приказание, марш-марш, с окровавленной головой подскакал к Наполеону.