Кроме дяди Ерошки, к выдающимся персонажам повести можно причислить Лукашку, представителя казацкой силы и удали, и строгую красавицу Марьянку -- эту своеобразную пару влюбленных; далее следуют Назарка, приятель и неизменный сподвижник Лукашки, старый и бестолковый казак Ергушка, хорошенькая и веселая Устенька, мать Марьянки, мать и сестра Лукашки и др. Мы не будем останавливаться на характеристике каждого из этих лиц; скажем только, что все они запечатлены чертами яркой индивидуальности, живы, выразительны, поэтичны и в то же время все они верны тому психологическому типу простого, некультурного человека, который только и мог сложиться в условиях их первобытной, изолированной жизни.
Вот в этот-то уголок Кавказа, к этим-то людям попадает герой повести, "молодой человек" из московского общества -- Оленин. Принадлежа к тому классу русского народа, который путем постепенного исторического открепления совершенно освободился от всех органических связей с государством и обществом; живя в то время, которое с ранних лет разрушило в нем всякую веру; настолько богатый, чтобы не быть рабом нужды; без семьи, без определенного дела, -- Оленин, свободный и ищущий счастья, стоял среди жизни и раздумывал над тем, что ему сделать из себя, куда положить ему свои молодые силы. Он много увлекался, успел промотать на разные городские удовольствия половину своего состояния, но в душе его жила та благородная и протестующая требовательность, та эгоистическая, но высокая жажда счастья, которая не позволила ему удовлетвориться этими жалкими подачками жизни, заставила признать их случайными и незначительными, заставила искать новой жизни, без прежних ошибок, без постоянного раскаяния. Поприщем этой новой жизни он, по установившейся для всех неудовлетворенных натур традиции, выбрал Кавказ, соединяющийся в его представлении "с образами Амалат-беков, черкешенок, гор, обрывов, страшных потоков и опасностей", и обещающий славу и какую-то заманчивую неизвестность. Приехав на Кавказ и поселившись в описанной станице Гребенских казаков, Оленин нашел совсем не то, что ожидал; но то, что он нашел, оказалось неожиданно хорошим. "Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев", думал он, познакомившись с действительностью кавказской жизни; "люди живут, как живет природа; умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются, и опять умирают, -- и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет".., И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны, и глядя на них ему становилось стыдно и грустно за себя. Правда и поэзия этой жизни влекла его к себе и ему приходила иногда в голову серьезная мысль -- приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке и жить с дядей Ерошкой, Лукашкой, со всей станицей. Но смутное сознание невозможности для него такой жизни удерживало его. Критическое отношение к себе, потребность сознательных целей сохранилась у него и здесь, и он выдумал для себя особую теорию счастья, по которой оно достигалось только любовью к другому, только самоотвержением. В этой теории он спасался от подступавшей иногда тоски одиночества, от зависти к чужому счастью. Не долго однако выдержала эта теоретическая крепость перед натиском природы, перед стремлением истинной страсти. "Пришла красота и в прах рассеяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу"... Оленин полюбил красавицу Марьяну. Любовь пришла незаметно и постепенно. Сначала он любовался ею, как совершенством природы, и зная, что ее выдают за Лукашку, находил особенное удовольствие покровительствовать их любви и делать добро для Лукашки; но мало-помалу росла и развивалась страсть и наконец достигла той степени силы и власти, когда все счастье, весь смысл жизни сосредоточиваются в любимом существе. Как холодное и искусственное построение ума, как "вздор и дичь", отбросил он теперь свою теорию самоотвержения; теперь он все готов был сделать, чтобы только покорить душу любимой Марьяны, чтобы забросить в нее хоть искру сочувствия из своей пылающей груди. И вот теперь-то он мучительно чувствует проклятие своего прошлого, чувствует свое бессилие, сознает, что "не для него эта женщина, это единственно возможное на свете счастье". Он знает, что она никогда не поймет его. "Она счастлива, -- пишет он: -- она, как природа, ровна, спокойна и сама в себе. А я, исковерканное, слабое существо, хочу, чтобы она поняла мои уродства и мои мучения... Вот ежели бы я мог сделаться казаком Лукашкой, красть табуны, напиваться чихирю, заливаться песнями, убивать людей и пьяным влезать к ней в окно на ночку, без мысли о том, кто я и зачем я -- тогда бы другое дело, тогда бы мы могли понять друг друга, тогда бы я мог быть счастлив. Я пробовал отдаваться этой жизни, -- и еще сильнее чувствовал свою слабость, свою изломанность. Я не мог забыть себя и своего сложного, не гармонического, уродливого прошедшего". И Оленин прав в своем отчаянии: Марьяна действительно отталкивает его...
Верна или неверна сама по себе указанная нами выше идея о неизбежном зле цивилизации, рассматриваемая повесть остается во всяком случае высоко-художественным и правдивым произведением. Оленин, с своим развитым умом и утонченным цивилизацией чувством, мог полюбить красоту первобытной, неиспорченной женской природы, явившейся ему в образе Марьяны; Марьяна же, поставленная с своим сердцем в положение судьи между Олениным и Лукашкой, совершенно естественно предпочитает последнего. Не умея понять даров духа, которыми культура наградила Оленина, она в то же время прекрасно чувствует в нем недостаток тех достоинств природы и силы, которыми обладает Лукашка. Оленин побежден в этой борьбе за счастье любви, и побежден благодаря своему "сложному, негармоническому, уродливому прошлому", данному ему цивилизованным обществом.
VI.
"Семейное счастье"
Кого не прельщали мечты любви, кого не увлекала ее чудная поэзия, кто не искал ее высоких восторгов!.. Вечно поет о ней песни, поэты не устают говорить о ней, и слова их все также свежи и сильны, как прежде, также доступны сердцу человека, также властны будить в нем заснувшие воспоминания и поднимать золотые надежды нового счастья. Любовь -- это великая потенция человека, чарующий источник наслаждения, красоты и поэзии, это -- светозарная вершина жизни, непреодолимыми силами влекущая к себе все живое. Наделяя человека способностью любви, природа, казалось, хотела вознаградить его за все страдании, за бедность и пошлость жизни, хотела дать ему дорогое и несомненное благо.
Граф Толстой, пытливо ищущий в жизни того, что могло бы удовлетворить человека, не мог не отметить, конечно, этого выдающегося блага. Он отозвался на него романом "Семейное счастье". Роман этот выражает как бы чистый закон любви. Все лишнее, осложняющее, устранено из него с такою тщательностью, что он производит впечатление почти психологического эксперимента. В нем, в сущности, только два действующих лица -- он и она, Сергей Михайлович и Маша. Его фабула проста до полного отсутствия всяких внешних событий, и все содержание его исчерпывается естественною и необходимою драмою чувства.
Завязка романа сводится к тому, что Сергей Михайлович, помещик тридцати-шести лет, полюбил свою соседку по имению, красивую семнадцатилетнюю девушку Машу. Она отвечала ему самой полной и искренней взаимностью. Любовь их была нежная и сильная, стыдливая и гордая, чистая и прозрачная, но в то же время это не был только плод воображения, только надуманная прекрасная мечта: это было истинное, человеческое чувство, согретое и обвеянное дыханием страсти, сдержанное и поднятое идеальными стремлениями. Любовь соединила их: они сделались мужем и женой. Началась семейная жизнь, открылась возможность "семейного счастья..." "Брак есть высочайшая награда любви", писал когда-то Белинский, и многие идеалисты думают вместе с ним, что брак -- это непреходящее и немеркнущее счастье любви, что семья -- это какой-то зачарованный мир, где вечно разлито поэтическое сияние молодой страсти.
Не так смотрит на семейную жизнь наш художник. Два месяца Сергей Михайлович и его молодая жена были действительно счастливы. Жизнь их была не хуже их прежних мечтаний. "Не было этого строгого труда, пишет Маша, исполнения долга, самопожертвования и жизни для другого, что я воображала себе, когда была невестой; было, напротив, одно себялюбивое чувство любви друг к другу, желание быть любимым, беспричинное, постоянное веселье и забвение всего на свете..." Но "прошло два месяца, пришла зима с своими холодами и метелями, и я, несмотря на то, что он был со мною, начинала чувствовать себя одинокою, начинала чувствовать, что жизнь повторяется, и нет ни во мне, ни в нем ничего нового, а что, напротив, мы как будто возвращаемся к старому. Он начал заниматься делами без меня больше чем прежде, и опять мне стало казаться, что есть у него в душе какой-то особый мир, в который он не хочет впускать меня. Его всегдашнее спокойствие раздражало меня". Итак, через два месяца уже легкая тень набежала на взаимные отношения мужа и жены, и едва заметная трещинка уже расколола гармонию их светлого счастья. Заметив состояние своей жены, Сергей Михайлович предложил переехать на зиму в Петербург. Здесь они вошли в светскую жизнь и Маша увлеклась ею больше, чем ожидал и хотел ее муж, здесь произошла первая размолвка, прокралось первое непонимание друг друга, сказалось первое жесткое слово, поднялась первая мысль осуждения -- и навсегда исчезли прелесть и счастье прежних отношений. "Прежние наши отношения, рассказывает Маша, когда бывало всякая непереданная ему мысль, впечатление, как преступление, тяготило меня, когда всякий его поступок, слово, казались мне образцом совершенства, когда нам от радости смеяться чему-то хотелось, глядя друг на друга, -- эти отношения так незаметно перешли в другие, что мы и не хватились, как их не стало. У каждого из нас явились свои интересы, заботы, которые мы уже не пытались сделать общими..." "Когда мы оставались одни, что случалось редко, я не испытывала с ним ни радости, ни волнения, ни замешательства, как будто я сама с собой оставалась. Я знала очень хорошо, что это был мой муж, не какой-нибудь новый, неизвестный человек, а хороший человек, -- муж мой, которого я знала, как самое себя. Я была уверена, что знала все, что он сделает, что скажет, как посмотрит... Я ничего не ждала от него. Одним словом, это был мой муж и больше ничего".
Что же случилось? Ничего особенного, ничего неожиданного. Никто из них не совершил дурного или позорного поступка, ничто не изменилось из внешних условий их жизни; не было даже неизбежного почти в каждой семейной драме третьего лица, которое бы стало между ними и, возбудив чувство к себе, разрушило их прежний союз; поводом к их размолвкам и несогласиям служили всегда такие маленькие, ничтожные, повседневные обстоятельства: ей хотелось на балы, -- его тянуло в деревню; она болтала с кузиною про свои семейные отношения, -- его оскорбляло это легкомысленное залезание в святыню его чувства. Можно бы думать, что настоящею причиною падения их счастья было несходство возрастов: ему было 36 лет, ей 17, он пережил уже всевозможные увлечения в жизни, перед ней они только теперь раскрывались. Но разве лучше было бы для их любви, если бы оба они увлекались удовольствиями света, различными приманками столичной жизни, если бы вместо испытанного жизнью человека, старающегося оберегать дорогое сокровище своей любви, ее мужем был бы какой-нибудь юноша, легкомысленно отдающийся всем соблазнам: разве не скорее еще погибло бы тогда их взаимное счастье? Нет, не от того исчезло оно. Человек слишком беден, ограничен и неподвижен, чтобы надолго удовлетворить то громадное требование совершенства, которое присуще любви. Нот истинная причина ее неизбежного увядания. Страсть поднимает человека на такую высоту душевных настроений и ожиданий, вызывает в нем такие нежные, интимные чувства, держится на таких тонких и хрупких отношениях, для которых губительными оказываются легчайшие прикосновения грубой действительности. А такие прикосновения в жизни неизбежны, и прежде всего и больнее всего мы чувствуем их от любимого человека. Истинная страсть -- как-будто не от мира сего. Как экзотическое произведение какой то неведомой сферы, она не может долго жить на земле; как лучезарный эфемерид, она слетает к человеку только на несколько мгновений... Психологический процесс увядания страсти составляет, как мы уже сказали, основное содержание рассматриваемого романа и проведен в нем с обычным мастерством и правдивостью нашего художника.