На речке Микижиной много лет тому назад существовала частичка европейской цивилизации, намеренно уничтоженная грубой рукой. Еще и теперь, на берегах небольшой хорошенькой речки, в очень живописной обстановке виднелись развалины запущенных построек.
В 1825 -- 1835 гг. Камчаткой управлял генерал Голенищев, о котором до сих пор жители вспоминают с любовью и уважением. Он выстроил себе прекрасную дачу на берегу Микижиной, окружил ее садами, огородами, теплицами, служившими не только для украшения, но и для пользы окрестностей, завел довольно обширное скотоводство и птичий двор -- словом, жил в восхитительной местности, совершенно отдавшись прелестям сельской жизни. Этот небольшой культурный уголок должен был также давать всему населению наглядное представление о всевозможных полезных занятиях и служить образцом для подражания, принося пользу всей стране и поощряя жителей хорошим примером. Удобная дорога с мостами и паромами на реках, просеками через лес (к числу последних принадлежит и та, через которую мы сегодня проехали), даже с верстовыми столбами, вела из Петропавловска через деревню Авачу сюда и далее -- к горячим ключам Паратунки. Гостеприимный дом губернатора был всегда полон гостей, и по всей стране распространялись отсюда полезные сведения о садоводстве, полеводстве и скотоводстве. Но вдруг Голенищева отозвали в Петербург. Отъезд должен был состояться поспешно, и в твердой надежде вернуться через несколько месяцев обратно владелец оставил дачу как она была, со всей ее обстановкой. Он распорядился лишь втащить в сени свою небольшую лодку, засветил по русскому обычаю лампадку перед образом, помолился, запер дверь и уехал с ключом в кармане. Но надежды его не оправдались. Голенищев не вернулся в Камчатку, а на его место был назначен флота капитан Шахов, грубый, совершенно необразованный человек. Вскоре по приезде в Петропавловск он отправился на Микижину и под тем предлогом, что лодка составляет казенную собственность, велел взломать двери дачи. Прекрасный гостеприимный дом остался открыт, остававшееся в нем понемногу было раскрадено, сам он стал приходить в упадок и, наконец, превратился в кучу развалин. Отличный парк зарос диким кустарником и роскошной, очень высокой травой. Только местами заметны были еще слабые следы прежней культуры. Так грубый произвол невежественного человека в самое короткое время разрушил учреждение, которое могло бы доставить неисчислимые услуги стране!
Рано утром 16 декабря мы опять тронулись в путь, следуя прежней дорогой, но в обратном направлении, и в 2 часа пополудни вернулись в Петропавловск, где Завойко, к сожалению, встретили очень неприятные жалобы.
Уже несколько недель тому назад камчадалы, пришедшие с севера, распространили слух, что ижигинский исправник позволяет себе неслыханные притеснения и вымогательство по отношению к кочующим в его округе корякам. Жалобы становились все громче и громче и достигли, наконец, самого Завойко. Последний поэтому счел нужным командировать чиновника для исследования и устранения злоупотребления, и 19 декабря отсюда отправился один из членов здешнего суда.
Праздник Рождества был уже очень близок, и всюду шли самые деятельные приготовления к разнообразным увеселениям. Предполагалось протянуть праздничное веселье далеко за новый год. Благодаря же общим стараниям оно так и вышло.
Прекрасный германский обычай, -- встречать сочельник при сиянии ярко освещенной елки -- укоренился также во многих русских семьях, так что и в Петропавловске из окон многих домов по снегу далеко отражался свет зажженных на елках свечей. Я имел удовольствие провести этот вечер в доме губернатора и видеть неописуемый восторг его многочисленных детей. Все напоминало о чудном празднике на родине, только форма дерева представлялась несколько чуждой. Сосна и ель отсутствуют на всем юге Камчатки, а потому приходилось готовить искусственную елку, а именно -- прилаживая друг к другу и связывая искривленные и изогнутые во всех направлениях ветви ползучего кедра, единственного здесь представителя хвойных. Но дети, выросшие здесь и никогда не видевшие настоящей елки, находили и такую подделку великолепным деревом. Может быть, даже в более зрелые годы, уже будучи в Европе, они скучали по родному кедровнику, с которым для них связаны воспоминания золотого детства.
Утром в первый день праздника состоялось торжественное богослужение в православной церкви, затем пошли бесконечные визиты -- сначала к губернатору, потом друг к другу, так что мы все, хорошо знакомые между собой, в течение дня встретились и обменялись поздравлениями почти столько же раз, сколько домов в городе. Только большой обед у Завойко, за которым опять собралось все здешнее общество, положил конец этому рвению поздравителей. 26-го состоялся большой танцевальный вечер у семейного офицера Г., 27-го все общество опять собралось на балу у Завойко. Все были необыкновенно веселы и опять главным образом танцевали восьмерку. Затем, 28-го, в казарме происходило театральное представление, на которое матросы пригласили свое начальство. Давались ими различные сцены из народной жизни, причем главная пьеса заключалась в исполнении любимой песни о Волге; -- пение сопровождалось пантомимой. Представление закончилось общими танцами, при которых мы оставались еще некоторое время в качестве зрителей.
По сибирскому обычаю во всех городах и деревнях от Рождества до Нового года ходят ряженые. Так было и в Петропавловске, где улицы оживились разгуливавшими участниками маскарада. Маскам разрешалось поодиночке или группами заходить в любой дом, протанцевать что-нибудь или разыграть какую-нибудь шутку и затем отправляться дальше. Лица из высших классов общества также не брезгали участием в этих импровизированных танцах. Так, 30-го в дом Завойко явилась костюмированная компания, удалившаяся лишь после нескольких часов самой веселой пляски. Гости не прочь были остаться по-здешнему обыкновению хоть до утра, но нам предстояли еще два бала, и оба у хлебосольного губернатора. 31 должна была состояться у него встреча Нового года в обществе многочисленных гостей, и все, вообще бывавшие у Завойко, собрались по этому случаю. В 12 часов ночи танцы прерваны были барабаном и шампанским. Посыпались поздравления, а затем мы начали Новый год самыми веселыми танцами.
1 января, после богослужения, опять сделаны были все обязательные визиты, а вечером все общество снова собралось у Завойко. На этот раз состоялся поистине очень удачный маскарадный бал, для которого костюмы изготовлялись еще за несколько недель до того. Фигурировали преимущественно восточные народы: виднелись китайцы, японцы, тунгусы, камчадалы, чукчи, но не отсутствовали и турки, тирольцы, испанцы и греки. Для Петропавловска общество было очень блестящее. Приходилось даже изумляться тому, как можно иметь здесь такие разнообразные и роскошные туалеты. Наскучив, наконец, бесконечными танцами последних дней, мы, для разнообразия, затеяли 2 января большой пикник в окрестности. Около 30 саней, больших и малых, запря женных 5 -- 9 собаками, пронеслись по главной улице к небольшой прибрежной речке Калахтырке, протекающей к северу от города. Здесь, в открытом поле, мы закусили привезенной провизией. Тут же, на берегу реки, протекающей по роскошным и обширным лугам, находился портовый коровий хлев, где за коровами присматривали три старых матроса. Последние ежедневно доставляли молоко в губернаторский дом, откуда оно распределялось по самым большим семьям. И не одна мать от всего сердца была благодарна губернатору за такое благодетельное учреждение.
Повеселившись в компании и вдоволь посмеявшись (особенно много смеху возбуждали камчатские торбасы и куклянки, надетые как дамами, так и кавалерами), мы вперегонку направились домой, причем не обошлось без опрокидывания саней, очень забавлявших все общество. Дома мы были с наступлением темноты.