Всяким перерывом дождя мы пользовались главным образом для охоты и наблюдения необыкновенно деятельной здесь животной жизни. Не проходило дня без встречи с медведями и дикими баранами. Животные почти не знали страха и часто подходили к нам удивительно близко. Таким образом, мы, оставаясь в лагере, как бы вызываемы были на охоту самими животными. Особенно поразительно было здесь обилие медведей. Во избежание повторений я расскажу только некоторые из наших встреч с ними.
22-го числа из глубины долины выбежал, постоянно оглядываясь и несясь во весь опор, небольшой медведь; очевидно, его преследовали. В слепой поспешности он почти домчался до самых палаток, на мгновение остановился и затем исчез в горах. Мы спокойно выжидали, чтобы увидеть и преследователя. Нам пришлось ждать недолго: в верхней части долины показался очень большой темно-бурый медведь, который, в сознании своей силы, медленно и с рычанием спускался в долину и приближался к нам. Мы поджидали нового гостя, готовые к выстрелу, и, наверно, медведю бы не сдобровать, если бы Шестаков смог обуздать свой охотничий пыл. Он выскочил слишком рано навстречу животному, промахнулся, и медведь, хотя и раненный, огромными скачками убежал от нас в горы. Рано утром 23-го к нам подошло целое стадо, голов в 30, диких баранов. Они, пощипывая траву, медленно спускались с горных склонов, находившихся напротив нашего лагеря. Того же числа, около полудня, мы имели вторичное посещение того же рода, но с другой стороны горы. В обоих случаях нам, однако, не посчастливилось на охоте. Зато 24-го мы убили прекрасного барана; то же было и 28-го. Как уже сказано, медведи ежедневно подходили к нам, но, имея уже более чем достаточный запас бараньего мяса и не видя для себя никакой пользы в медведях, мы перестали обращать на них внимание, как на неизбежных и ежедневных посетителей. Самое большее, что мы их отгоняли выстрелом, когда они уж слишком близко подходили к нам. Однако 28 июня один большой медведь должен был поплатиться жизнью за смелость. Мы сидели в палатках за обедом, как вдруг наше внимание привлек близкий шорох, и мы увидели шагах в 15 от нас большого темно-бурого медведя, который, высоко поднявшись, смотрел на нас. В одно мгновение мы схватились за ружья, и зверь, пронизанный несколькими пулями, упал мертвым.
В маленькой бухте, на берегу которой стояли наши палатки, 23-го числа опять показались киты, а именно два экземпляра средней величины и почти совершенно черного цвета. Они существенно отличались от виденных нами раньше меньшими размерами и высоким, довольно прямо торчащим спинным плавником. Целые часы проводили они, чрезвычайно резво и вместе с тем, можно сказать, нежно играя друг с другом. Высоко подняв тело и выставив спинной плавник, они носились на поверхности воды навстречу друг другу, терлись друг о друга, кувыркались, ныряли и опять всплывали, пускали фонтаны, буквально катались в воде и часто при этом чрезвычайно близко подходили к берегу. Пуля, пробившая спинной плавник, и другая, попавшая в голову одного из китов, произвели, по-видимому, весьма скоропреходящее впечатление, судя по тому, что игра скоро после того возобновилась. Шестаков называл этих китов косатками и много рассказывал об их разбойничьем нраве и кровожадности. Так, они охотятся на большого кита и пожирают его; зубы у них крупные и состоят из вещества, подобного слоновой кости. Из этого я заключаю, что в данном случае мы имели дело с Delphinus orca.
24-го опять приплыли те же киты, но на этот раз в большем числе, так что я насчитал их восемь. Вчерашняя игра продолжалась так же резво и нередко сопровождалась немалым шумом от движения и всплескивания воды. Красивый вид представляли эти огромные животные, с величайшей легкостью и ловкостью проплывавшие друг мимо друга или друг над другом, часто совершая при этом необыкновенно грациозные движения.
По словам Шестакова, наш ручеек называется Хламовиткой. Он берет начало на северо-востоке, в верхней части долины, и, шумя и пенясь, несется по массе галек, впадая в маленькую бухту, открытую с юга, а с запада и востока ограниченную маленькими мысами. Я старался по возможности проникнуть в долину и нашел также здесь выходы осадочной породы с большим содержанием кремнекислоты -- породы, которая во всей этой местности играет очень важную роль. Однако в описываемом участке эта осадочная порода проникнута многочисленными жилами. Последние состоят из твердой и плотной базальтовой породы, варьирующей в цвете от темно-серого до красноватого, и составляют главную массу скал, тогда как остатки слоистой породы занимают здесь совершенно подчиненное положение. Только в одном месте я видел очень заметно слоистую сланцеватую породу с падением на юг под углом в 25°. Только что упомянутые жилы нередко проникают также конгломерат, цемент которого образовался, по-видимому, из самого вещества жил, видоизменившегося через выветривание, между тем, как сцементированные обломки представляют порфировую породу. Описываемый конгломерат образует скалы на правом берегу ручья. Порфировая же порода, давшая начало только что упомянутым обломкам, наблюдается в довольно обширных выходах на левом берегу того же ручья.
Погода и волнение, наконец, настолько успокоились, что 30 июня мы рискнули опять двинуться в путь. В 10 часов мы уже были в лодке и взяли курс на мысок, ограничивающий маленькую бухту с востока. Объехав довольно далеко выдающиеся в море рифы, мы опять увидели маленькую бухту, совершенно сходную с только что оставленною нами. Она также была ограничена с востока крутым мысом с огромным рифом; это и был собственно мыс Шипунский. К сожалению, нам не удалось сегодня же обогнуть его, потому что волнение было еще слишком сильно, и у скал пенился прибой. Нам поэтому не оставалось ничего более, как высадиться во второй маленькой бухте и там дожидаться более спокойного состояния моря. Наше сегодняшнее место высадки очень походило на вчерашнее: такая же маленькая неглубокая бухта, ограниченная с запада и востока вдающимися в море мысами с их многочисленными рифами; также и здесь, быстро повышаясь, уходила на север, в горы, короткая, похожая на ущелье, горная долина; наконец, и здесь также по дну долины протекал небольшой горный ручей. На правом берегу этого ручья находилось маленькое озеро, или естественный пруд, без всякого стока. Уровень воды в нем был на 5 футов выше уровня в ручье. Только у моря возвышались крутые скалы; далее же внутрь страны бока долины состояли из высоких холмов, покрытых травою и представлявших прекрасные пастбища для горных баранов. Растительность здесь была также тождественна с растительностью первой бухты: деревьев совсем не было, а встречалось только очень немного ползучего кедровника и Rhododendron chrysanthum. Вблизи наших палаток валялись, частью засыпанные наносным лесом, два больших китовых черепа, оба сильно выветрившиеся и обглоданные. Наибольшая ширина одного равнялась 8' 2", а другого 9' 4". Остатки старых камчадальских юрт, которые оказались здесь, доставили кроме тех же находок, что и встречавшиеся раньше, еще костяной наконечник копья, развалившуюся глиняную чашку очень примитивной работы и массу каменных осколков, получившихся, вероятно, при изготовлении каменного оружия.
Горных баранов здесь не было. Но зато к нам подкралась пара красных лисиц, а вскоре после нашей высадки показался большой медведь, который и получил смертельный удар. Раненый зверь тотчас же бросился в море и потонул через несколько мгновений на наших глазах.
Горные породы, входившие в состав скал и во всех отношениях оказавшиеся сходными со вчерашними, представляли пеструю смесь нарушенных и разрушенных образований. Жилы и пласты превратились в настоящий хаос и в местах своего соприкосновения образовали мощные массы конгломератов и брекчий. Все вместе производило такое впечатление, как будто ни один кусок не сохранил своих первоначальных свойств -- ни состава, ни нынешнего вида, ни положения.
Ночью ветер задул с юга, и мы хотели воспользоваться этим попутным ветром, чтобы обогнуть, наконец, мыс Шипунский.
Первого июля, в 7 часов утра, мы шли уже под парусами. Мыс Шипунский -- наиболее выдающийся к юго-востоку мыс Камчатки -- находился очень близко от нашей последней стоянки, так что огибать его мы стали тотчас же по отплытии. Сперва мы имели по левую руку крутые береговые скалы, о которые разбивался прибой; затем мы миновали материк и имели сбоку только риф. Наша лодка летела теперь, подгоняемая свежим ветром, кормой к берегу, но параллельно рифу прямо в открытое море. Нас сопровождали утесы и камни самой причудливой формы, сперва высокие, затем все более и более понижавшиеся. Высокие пирамиды, стоячие плиты, различным образом размытые камни, хаотически набросанные массы разнообразных обломков скал лежали в воде или выдавались из нее. Приходилось держаться довольно далеко от рифа, чтобы ветер не нанес нас на него. При всем том мы могли слышать друг друга в лодке только при очень громком разговоре: так силен был рев волн, дико бушевавших среди скал и разбивавшихся там в белую пену. Таким образом, мы шли, по крайней мере, верст 5--6 в открытое море и только тогда могли повернуть на северо-восток и север. Погода становилась все свежее, и наша маленькая лодка неслась по воле ветра и волн. Теперь только мы могли опять направить свой путь к суше. Мыс с его громадным рифом был уже обойден, но, тем не менее, приблизившись к берегу, мы нигде не могли высмотреть места для высадки. Берег круто падал к морю, всюду из воды и бурунов выглядывали скалы и большие камни. Шестаков правил с обычным мастерством, но опасность, благодаря усилению ветра, быстро и с каждой минутой увеличивалась. Нам всем приходилось уже вычерпывать воду, которой волны беспрестанно заливали лодку, как вдруг мы заметили маленькую бухту, открывающуюся к востоку между двумя небольшими мысами. Сюда во что бы то ни стало, хотя бы с риском, необходимо было попасть, потому что на море нельзя было больше оставаться. Таким образом мы приблизились к бухте под парусом, затем быстро его убрали и пошли, как и в другие разы, на веслах, пока громадная волна, конечно, насквозь промочившая нас, не выбросила лодку на берег. Около полудня в нашем лагере был уже разведен огонь, и мы могли заняться просушкой наших вещей.