На скалах и здесь неоднократно встречались группы сивучей, страшный рев которых разносился на далекое расстояние.
Едва успели мы пройти к северу от мыса, благополучно оставив его позади себя, как вдруг в нескольких шагах от нашей лодки вынырнул, пуская свой фонтан, большой кит. Мы немало испугались, но великан спокойно поплыл своим путем. Благодаря направлению ветра, шедшему к нам от кита, мы почувствовали невообразимо отвратительный запах, распространявшийся от фонтана. Звук же, сопровождавший выбрызгивание воды, можно было уподобить звуку от сильного дутья в длинную металлическую трубу. 3 3/4 часа шли мы, не переставая грести, в северо-восточном направлении, после чего достигли бухты, в которой шли еще 25 минут на север, пока, наконец, не высадились и не разбили своих палаток. Перед нами опять находился выдающийся далеко на восток мыс с тянущимися на несколько верст в море рифами, обогнуть который сегодня же мы уже не решались. Этот-то мыс и должен был быть по моим расчетам мысом Кроноцким.
От бухты, места нашей остановки, тянулась внутрь страны широкая болотистая долина, по которой протекал ручей. Высокие горы, от вершины до подошвы покрытые старым снегом, окружали долину. Мы внезапно очутились среди зимнего ландшафта. Термометр показывал только 6° тепла, и, если бы наши палатки не стояли среди роскошной травы, то на вид зима была бы полная, так как в довершение всего ни деревьев, ни кустов здесь не было.
Берега, мимо которых мы проходили сегодня, были скалисты и не очень высоки. Они состояли из одних только маленьких мысов с рифами, между которыми находились небольшие бухты. Порода, составлявшая скалы, была серого цвета, слоиста и туфовидна. Она состояла как бы из вулканического пепла и, вероятно, образовалась из отложившегося в воде вулканического щебня и песка. Встречались также, хотя и редко, столбчатые отдельности. По берегам бухт и на холмах находились лесные участки, в которых преобладала Be tula Ermani. Тем загадочнее оставалось для меня, почему только наша маленькая бухта носила такой резко выраженный зимний характер, какого мы не встречали ни в прежде, ни в после того виденных бухтах, хотя горы и горные цепи, их окружавшие, по-видимому, были не меньшей высоты. В наш маленький, бедный рыбой ручей вливался поблизости от палаток холодный источник с температурой в 3°. Он вытекал из слоя синей железистой земли и приносил такую массу железа, что окись его образовала по берегу ручья отложение толщиною в ладонь. Этот железистый источник подал повод к шутке, которую я позволил себе сыграть со своими людьми. Заметив, что для приготовления чая они берут воду отсюда, я сказал им, что сегодня наш чай будет совсем черный. Но так как вода была совершенно прозрачна, и казалась очень чистой, то они мне не хотели верить, и были очень удивлены, когда я оказался прав. Тогда была принесена вода из реки, и мы получили чай, годный для питья. Конечно, для моих людей так и осталось загадкой, как я мог предсказать это, но мой авторитет благодаря этой случайности очень возвысился в их глазах. Здесь в первый раз за наше плавание не пришлось встретить медведей; это было до того для нас необычно, что нам положительно чего-то недоставало. Мертвая тишина царила вокруг. Единственное живое существо, которое я видел в этой зимней бухте, был маленький слизень, сидевший на травинке.
25 июля, в 6 часов утра и в прекрасную погоду, мы были уже в море. Сначала мы гребли из бухты на восток. Отсюда верхние части отдаленных гор представлялись очень скалистыми: повсюду над снегом поднимались крутые утесистые зубцы. Так мы шли на восток и востоко-северо-восток в течение 1 часа и 20 минут, как вдруг густейший туман заволок все кругом нас, и нам оставалось только возможно близко подойти к берегу и стать на якорь под защитой маленького мыса, чтобы переждать туман. Это оказалось, однако, жестоким испытанием для нашего терпения, потому что так мы в бездействии провели целых 7 часов, с минуты на минуту ожидая улучшения и прояснения погоды. Коротать это долгое время нам помогли только тюлени, которые, по-видимому, принимали нашу белоснежную лодку за льдину и поэтому подплывали к ней довольно-таки близко. Наконец около трех часов пополудни туман исчез, и мы могли приступить к плаванию вокруг большого мыса с рифом, лежавшего перед нами. Риф состоял преимущественно из низких камней, среди которых наподобие башни поднималась довольно высокая скала. Описывая большую дугу, мы на веслах и под парусом стали огибать мыс с рифом и через 35 минут совершенно благополучно оставили позади себя то и другое. Благодаря несколько попутному ветру и сильной работе гребцов наша лодка буквально летела, как мы могли хорошо видеть по близлежащим скалам. Сначала мы держали на юго-восток, затем на северо-восток и, наконец, на северо-запад. К северу от мыса оказалась бухта, которая глубоко врезывалась в северо-западном направлении в сушу и была окружена высокими снежными горами. Мы прошли мимо этой бухты, затем, идя далее все на север, достигли через час маленького мыса, а еще через 30 минут -- второго мыса и наконец, продолжая все держаться северного направления, вошли в бухту, где высадились и разбили свои палатки. Здесь также впадал в бухту маленький ручей. На высотах прибрежных гор так же, как и на группе конусообразных вершин, поднимавшихся к западу от нашей стоянки, лежало много снегу. Только что обойденный большой мыс и был, наконец, мыс Кроноцкий; следовательно, самые большие препятствия на нашем пути могли считаться уже побежденными. Мы наслаждались здесь прекрасной погодой и самым ясным небом, между тем как только что оставленный нами мыс Кроноцкий снова покрылся густым туманом, представлявшимся в виде высокой темно-серой стены. Там прояснилось всего на какой-нибудь часок, и в это время мы счастливо проскользнули между рифами.
Незадолго до нашей высадки мы снова встретили пять больших китов, которые и на этот раз, как и раньше, мирно проплыли мимо нас. Само собою разумеется, что мы остерегались нападать на них или даже раздражать их чем-нибудь, а, напротив, по возможности давали им дорогу. Во всяком случае, киты производили на меня впечатление очень миролюбивых и добродушных животных: мы встречали их очень часто и никогда они не обнаруживали ни намерения напасть на нас, ни какой бы то ни было навязчивости. Береговой песок здесь не имел уже темного серо-черного цвета, как в ранее посещенных местах, а принял обыкновенную светлую окраску. Галечник состоял из обломков светлой, серо-желтой, глинистой, немного сланцеватой породы с раковистым изломом, далее рогово-обманковой породы с крупными черными, сильно блестящими кристаллами роговой обманки и, наконец, базальтовидных и пористых лавовых пород; последние, впрочем, играли более подчиненную роль. Животная жизнь здесь также почти отсутствовала, и растительность, за исключением роскошной травы на низинах, была крайне бедна.
26 июля, в 4 часа утра, работа уже кипела в нашем лагере, а в 5 часов мы были в море при чудной ясной и теплой погоде. Как и раньше, мы все время по возможности шли параллельно берегу и в северном направлении. Горы обнаруживали здесь неявственную слоистость с падением на север. Снег лежал еще до самого моря в виде больших пятен, среди которых выступала роскошная зелень травы. После приблизительно получасового плавания мы в первый раз увидели на северо-западе Ключевскую сопку и тотчас вслед за ней и Крестовскую. Вид этих гор послужил наилучшим доказательством того, что мы действительно обогнули мыс Кроноцкий с его высокими горами, именно вследствие своей высоты представляющими такой резко зимний характер.
В течение 2 часов 15 минут мы шли на северо-северо-запад, частью на веслах, частью под парусом. На берегу опять виднелись скалы со столбчатой отдельностью. На этом последнем участке пути нам не раз приходилось встречать какое-то большое темно-бурое животное, которое всплывало на поверхность воды, причем, однако, головы его никак не удавалось видеть. Однажды такая большая бурая спина показалась совсем близко от рулевого весла. То не был ни кит, ни тюлень: для последнего тело загадочного животного было слишком исполинских размеров. Вслед за тем мы увидели множество бьющих фонтанов, которые быстро приближались к нам со всех сторон. Такого множества китов нам никогда еще не приходилось видеть. Хотя многократный опыт уже убедил нас в том, что нам нечего опасаться нападения этих животных, однако все-таки одно прикосновение таких колоссов, всегда возможное при таком близком прохождении их стаи мимо лодки, достаточно было бы для повреждения ее; поэтому мы предпочли приблизиться к берегу. Но еще только подходя к одной бухте, мы очутились в кольце: со всех сторон нас окружили всплывавшие киты, ничем, однако, нас не потревожившие. Некоторые из них издавали звук, более всего походивший на голос слона. Вся стая с невероятной быстротой промчалась мимо нас, направляясь к югу. Самый быстрый пароход не догнал бы их, и несомненно, что киты в самое короткое время проходят огромнейшие расстояния. Когда мы приближались к бухте, навстречу нам доносились голоса животных, подобные громкому реву. Посмотрев в зрительную трубу, я по длинным белым клыкам узнал целое стадо моржей, которые, расположившись на больших плоских береговых камнях, грелись на солнце. Теперь уж не подлежало более никакому сомнению, что большие бурые спины, виденные нами раньше на поверхности воды, также принадлежали моржам.
Обширная, плоская скала, лишь на несколько дюймов поднимавшаяся над уровнем воды, была буквально усеяна большими тушами светло-бурых животных, которые совершенно беспомощно, вяло и тяжело передвигаясь по суше, производили при этом страшнейший шум. Мы осторожно объехали в лодке плоскую скалу, на которую можно было попасть с материка, не омочив ног, и высадились в одном защищенном местечке. Я с Шестаковым вышел на берег, люди же с лодкой поджидали нас поблизости. Приблизившись к лежбищу моржей, мы нашли уже там зрителей: два медведя стояли в небольшом расстоянии друг от друга и, по-видимому, были вполне погружены в созерцание этих великолепных куч мяса. Мы должны были сперва окрикнуть их, и тогда они, очнувшись от своих грез о лукулловских пиршествах, обратились в поспешное бегство. Мы подкрадывались все ближе и ближе, и, однако, ни одно из животных, даже видя нас, не двинулось с места. Теперь мы смело приближались к моржам, зная их беспомощность на суше, и были уже всего только шагах в 10 от ближайшего зверя. Моржи только подняли головы, страшно фыркая и свирепо глядя на нас своими большими желтыми глазами. Мы остановились в изумлении перед этой редкой картиной, которую могли рассматривать с самого близкого расстояния. Вся плоская скала, подобно огромному каменному полу далеко вдававшаяся в море, была сплошь покрыта этими грязными громадами. В ту же скалу врезывалось два глубоких канала, и по ним приплывали с моря еще новые животные, пытаясь отсюда выбраться на сушу. На скале было, наверное, около 150 моржей, которые валялись в собственных слизистых извержениях, далеко заражавших воздух. После первого выстрела, направленного в спину одного из животных и, насколько я мог заметить, нисколько его не ранившего, ближайшие к воде моржи самым беспомощным образом начали скатываться в нее. Достигнув родного элемента, они с величайшей ловкостью и быстротой стали плавать, нырять и кувыркаться. Их необыкновенно жирные тела в воде приобрели опять округлость, тогда как лежа на скале они в силу собственной огромной тяжести совершенно сплющивались, подобно мехам, наполненным тягучей жидкостью.
Мало-помалу множество моржей с величайшими усилиями и трудом вернулись в воду, совершенно заполнив собою канал и всю окружность плоской скалы. С рычанием и фырканьем, подняв свои белые клыки, они стали пристально смотреть оттуда на нас. Остальные моржи, лежавшие дальше от воды, добирались до нее, несмотря на все старание, лишь очень медленно. Шестаков и я выбрали теперь мишенью голову одного из самых больших животных и стали стрелять в нее с расстояния не более 6 -- 7 шагов. Две кровавые раны, из них одна в глаз, были результатом нашей стрельбы. Зверь продолжал по-прежнему фыркать и рычать, подталкивая свое массивное жирное тело к воде. Я выстрелил вторично, опять попал в голову, но так же безуспешно. Наконец раненый морж добрался до воды, бросился в нее, и, подобно другим своим товарищам, стал нырять и всплывать, обнаруживая при этом свои сильно кровоточившие раны. Испуганные выстрелами, все моржи, хотя и с величайшим трудом, ушли в воду. Далеко кругом видны были плававшие и нырявшие животные. Оба канала были до такой степени переполнены ими, что, можно сказать, голова вплотную примыкала к голове. Обыкновенно, однако, моржи устраиваются удобнее. Они очень хорошо знают подходящие для них места и собираются там еще при начале отлива. При убыли воды они остаются на обсушке и лежат себе так, греясь на солнце, все время отлива. Наступающий же прилив снимает животных с мели без всякого с их стороны усилия. Мне очень уж хотелось получить череп моржа, а потому мы сделали еще несколько выстрелов, целя в самые чувствительные и нежные части тела; но все наши усилия ни к чему не вели, так что мы наконец прекратили бесцельное нанесение ран. Мы пристали к берегу на север от большой плоской скалы, чтобы при дальнейшем плавании нам не пришлось проезжать мимо разъяренных животных и подвергнуться их нападению на воде. Вернувшись к лодке, мы видели, как моржи опять старались обратно вскарабкаться на скалу, а некоторые из них делали эти попытки еще в то время, когда мы находились перед ними. Насколько они беспомощны на суше, настолько же они подвижны и поворотливы в воде. Перекувырнуться, проплыть друг над другом или друг под другом, -- это делалось с такой быстротой и ловкостью, которых никак нельзя было бы предположить в этих громадных, неуклюжих, переполненных жиром телах. В то время как на суше от всякого движения толстый слой подкожного жира трясся как студень, в воде все тело моржа, равномерно со всех сторон поддерживаемое, представлялось более плотным и твердым. Цвет описываемого животного -- грязный и светлый, занимающий середину между красновато-бурым и желтовато-бурым. Наибольшая длина достигает, по-видимому, футов 18. Общий вид напоминает мешок, утончающийся к обоим концам, которые составляются головой и задними конечностями. Передние конечности походят на сравнительно короткие ласты, прикрепленные ближе к нижней стороне груди. Животное только кое-где покрыто волосами, и то очень короткими. Но на голове, затылке, шее и значительной части спины толстая прочная кожа составляет твердый, плотный мозолистый панцирь. Двигаясь по земле, животное опирается и поднимается на свои короткие, но крепкие передние ноги, которые буквально подгибаются под страшной тяжестью туловища; затем оно подгибает под себя заднюю часть тела, что сопровождается сильным шумом трения и некоторым изгибом спины, опирается на обе ластовидные задние конечности и подталкивается ими вперед, чтобы снова повторить в той же последовательности перечисленные маневры. Голова этого безобразного животного составляет, по-моему мнению, самую замечательную часть тела. По сравнению с величиной моржа она очень мала и состоит, собственно, из большой широкой морды, усаженной длинными толстыми щетинами, особенно многочисленными вокруг рта и по сторонам его. Рот, даже при реве раскрывающийся так мало, что в нем ничего не видно, вооружен по сторонам двумя толстыми клыками, имеющими до двух футов в длину и выдающимися из верхней челюсти. Ноздри, разделенные небольшим промежутком, совершенно круглого очертания, немного больше двух сантиметров в поперечнике и у наружной стороны снабжены герметически закрывающимися клапанами. Эти клапаны, должно быть, состоят из очень твердых и туго напряженных мускулов. Так, по крайней мере, можно заключить из того, что закрывание и открывание их, совершающееся сообразно потребностям дыхания, происходит с какой-то особенной силой и эластичностью. При всяком нырянии оба клапана сразу сильно захлопываются, а при всплывании опять открываются, подобно крышке часов с очень сильной пружиной. При открывании клапанов с большой силой и шумом вырывался ток воздуха, всегда уносивший несколько капель воды; но настоящей струи воды при этом никогда не наблюдалось. Бледно-желтые, большие, глупые глаза подвинуты очень далеко назад, к затылку. Клыки обыкновенно обращены прямо вниз, следовательно, с продольной осью тела составляют почти прямой угол. Однако в некоторых случаях голова может откидываться к шее настолько, что значительная часть ее втягивается в большую складку кожи у затылка, вследствие чего клыки получают направление, совпадающее с продолжением оси тела, и приобретают вид направленных вперед копий. Такое положение клыки принимали, например, при попытках животного взобраться на плоскую скалу. При этом, однако, моржи никогда не пользовались ими, а только своими конечностями. Вообще они, по-видимому, очень бережно обращались со своими клыками и проявляли большую чувствительность при прикосновении к ним. Я вообще не мог заметить, чтобы моржи как-нибудь пользовались своими клыками; зато мне случалось видеть, что, получив удар в зуб, они рычали сильнее и старались защитить его отклонением головы. Но все же у многих из животных клыки были более или менее повреждены или даже совсем обломаны. Вместе с тем, значительно притуплённые концы клыков свидетельствовали о сильной работе их, которая, быть может, исключительно состояла в выкапывании и срывании со дна моря необходимой пищи. Я не видал, чтобы моржи пользовались своими клыками как орудием нападения или даже только угрожали ими. Мы встретили описываемого зверя на крайней южной границе его распространения: в Камчатке все считают, что южнее мыса Кроноцкого моржи не показываются; точно так же их совсем нет в Охотском море.