-- Сплошалъ, значитъ, ваше высокоблагородіе. Пуля-то по черепу скользнула -- только, а онъ на меня и сѣлъ.
-- Какъ же ты?
-- Богъ помиловалъ -- вывернулся, да ужь другимъ-то выстрѣломъ прямо въ голову угодилъ.
-- Ну, братъ, молодецъ, замѣтилъ я, не безъ удивленія смотря на ямщика, который разсказывалъ подобныя исторіи съ такимъ спокойствіемъ, будто говорилъ о погодѣ. Удивленія моего онъ даже не замѣтилъ и продолжать:
-- А вотъ, разъ мы пошли втроемъ, съ лѣсничимъ да съ работникомъ. Не люблю я ходить съ народомъ-то, да ужь барина-то хотѣлося потѣшить -- просилъ больно. Вотъ, обошли мы берлогу и встали насупротивъ, я въ серединѣ, по правую-то руку лѣсничій; Орѣшко -- корелка у меня была -- экая добрая была собака! бросилась туда, заливается. Не успѣли мы взяться за ружья, какъ вдругъ летитъ нашъ мишка -- да прямо на насъ. Что дѣлать? Я прежде всего какъ рѣзну лѣсничаго-то на-отмашъ, такъ онъ, вотъ такъ какъ черезъ комнату-то, и отлетѣлъ.
-- Зачѣмъ же? спросилъ я съ невольнымъ изумленіемъ.
-- Жаль стало, ваше благородіе: молодой человѣкъ! А пока онъ тамъ барахтался, мы съ работникомъ въ два удара и порѣшили: я-то подмышку, а онъ прямо въ глазъ -- не дохнулъ.
"Ну", подумалъ я: "богъ-знаетъ, легче ли было лѣсничему, что не помялъ его медвѣдь, а пожалѣлъ пріятель" -- но ничего не сказалъ. Выпивъ еще стаканъ вина, разскащикъ значительно стать разговорчивѣе и опустошалъ чуть не десятый стаканъ чаю. Вдругъ скрипнула дверь и вошелъ смотритель. Ямщикъ, изъ уваженія къ начальству, всталъ и вышелъ въ прихожую.
-- Прикажете, ваше высокоблагородіе, лошадокъ-то закладывать или нѣтъ? спросилъ меня смотритель.
Я посмотрѣлъ въ окно. Темная ночь глядѣла съ улицы. Дождь лилъ ливмя. На часахъ было десять. Куда ужь было ѣхать въ такую пору; да и оставаться не хотѣлось.