— Вашбродь, — отозвался сигнальщик, — дозвольте доложить. Так что лошадь…
— Какая лошадь? — переспросил капитан. — Что ты чепуху порешь?
— Никак нет, — упрямо ответил сигнальщик. — Так что лошадь… Извольте взглянуть.
Перекомский подошел к краю бруствера и выглянул.
По полю, между третьим бастионом и вражеским окопом металась рослая лошадь без всадника. На спине ее торчало дорогое седло. Ускакала ли она, сбросив седока, или по недосмотру от хозяина убежала, оборвав привязь, — неизвестно.
Над английским окопом виднелись головы стрелков. А выйти за беглянкой было боязно. Под пулю попадешь.
Кто-то тронул Перекомского за рукав. Он обернулся и увидел рыжеватого матроса. Это был смельчак, бросивший в ушат с кашей залетевшую бомбу.
Но об этом случае Перекомский еще не знал. Лейтенант Головинский, угрюмый и молчаливый человек, сменившись с дежурства, не успел ему рассказать, как матрос Кошка потушил горящий снаряд.
— Ваше высокоблагородие, — спросил матрос, — дозвольте лошадью завладеть?
У капитана Перекомского была природная болезнь: в затруднительных случаях голова его дергалась. И получалось, как будто он соглашался. Это приводило к недоразумениям.