Ему поднесли чернила, перо и бумагу. Он начал расспрашивать нас и записывать наши ответы. Первым заговорил Шагдуров.
— Я бурят и русский подданный, — заявил он. — Русские власти сочтут за оскорбление, если вы меня не пропустите в Лхассу.
Камба-Бомбо засмеялся и сказал:
— У меня предписание из Лхассы, чтобы я вас не пускал дальше.
— Вы должны вернуться к своему лагерю. До границы вам будет дана охрана, — прибавил он.
Во время этого разговора тибетцы теснились около нас и делали всякие замечания. У каждого из них была сабля, вложенная в ножны. Сабли были богато отделаны серебром, кораллами и изумрудами. У каждого был чехол для бурхана, сделанный из серебра, браслеты, разноцветные украшения в длинных косах, — словом, они нарядились в свои лучшие одежды. Более знатные тибетцы носили большие белые шапки, на других красовались повязки, на третьих— ничего.
Наш лама был совершенно подавлен всей этой роскошью. Когда Камба-Бомбо обратился к нему с расспросами, он стал на колени, наклонился вперед и стал смотреть в землю. Он отвечал коротко и отрывисто, но что он говорил, мы не понимали, так как они об’яснялись по-тибетски.
После Шереб рассказывал нам:
— Камба-Бомбо упрекал меня за то, что я пошел с вами, европейцами, которых не пускают в Лхассу. «Твое имя будет занесено в церковные книги. — сказал он мне, — и тебе не разрешается больше вступать в святой город. Ты изменил своему священническому званию и сделался предателем».
После этого Камба-Бомбо вежливо распростился и уехал в сопровождении своей свиты. Сумерки уже окутали окрестности, и группа всадников скоро исчезла, а с нею и моя надежда— увидеть Лхассу.